< Все воспоминания

Белозерова (Соловьева) Наталья Арсентьевна

Заставка для - Белозерова (Соловьева) Наталья Арсентьевна

Я помню, как объявили войну. Как мы сначала провожали папу на платформе. Там все провожали своих родных и думали, что это ненадолго. А оказалось — все. В августе месяце к нам уже пришли немцы, нас заняли.

Никто из нас не вечен. И ветеранов с каждым годом становится меньше и меньше. Помогите  нам  СОХРАНИТЬ  истории   жизни  и донести их детям.

Помочь можно здесь.

Я — Наталья Арсентьевна Белозерова  в девичестве  Соловьева.  Родилась  в Калининской области, Лесной район, Мардавский сельсовет, деревня Крапивница в 1934 году. Родители мои — Соловьева Анна Ивановна, а отец  — Соловьев Арсений Иванович. -В 1938 году мы из Калининской области переехали в Ленинградскую область.На  станцию Бабино, это Новгородская вроде область. Тогда это была Ленинградская область.Сначала мы в Любани были, а потом в Бабино, и в Бабино нас захватила война.

Я помню, как объявили войну. Как мы сначала провожали папу на платформе. Там все провожали своих родных и думали, что это ненадолго. А оказалось — все. В августе месяце к нам уже пришли немцы, нас заняли.

1947 г. Немецкий городок. Было 11 домиков
Александра Ивановна дежурила на болоте.
Прозвище Болотный ц-2

Помню, мы жили в казарме за мостом от железной дороги, у Бабино. Мама получила площадь и там мы жили. А немцы бросали листовки, что мирные жители уходите от станции, вообще отсюда уходите. И мы ушли. Сначала в Бабинскую Луку, а потом дальше в деревню Дроздово. Еще мы были маленькие, нас было трое детей у мамы.

Сестра еще была, она умерла, похоронена она в Бабино. Сестра в школу ходила, а мы были маленькие. Война началась — мне только семь лет исполнилось в сентябре, а брату Николаю было пять лет. И вдруг мы утром просыпаемся, или даже не знаю в доме были, выходим, и немцы приехали на мотоциклах. Тут выходят жители, и немцы на мотоциклах  стали угощать жителей  — закурить дают. Я помню это. Потом мы вернулись обратно в свое жилье на станцию Бабино. И конечно то, что оставили  -все разворовали. Машинку швейную украли. Что было нужно кому — то взяли. И так  мы жили в Бабино до 1943 года. Сначала мы жили в казарме, а потом немцы выселили нас ближе на станцию, в двухэтажные дома. И в одну комнату поселили пять семей.

 Да, в одной комнате пять семей, на кухне семья жила и здесь четыре, по стенкам кровати стояли, а посередине стол. Есть было нечего. И мама на санки складывала вещи и в Чудово возила. Свезла она тулуп папин был.  Как бы еще с деревни, хороший тулуп. Взяли, конечно. И за него дали мешок пшена. И мама привезла, это она с Бабино в Чудово ездила, и привезла.

1947 г. Нурма Соловьева Н.

Поезда  не ходили тогда.  На санках, пешком. Там как не знаю дорога, как она шла. А второй раз она ездила, может еще какие — то были вещи, я не знаю, потому что мне  было семь лет. Валенки были белые такие и с заворотами. Несколько их было  мужских валенок.  Что — то выменяла. Вот это ели. Потом мама работала на линии, на железной дороге. Меняли шпалы, рельсы. Работа была тяжелая. Из — за жилья только.  Не было жилья,  брали только на такую работу. А папа работал на Георгиевской. Там была колония, поэтому отправили то. Одно письмо получили, что доехал до Ленинграда, бомбили, но доехал до Ленинграда. Его отправили в Свердловск с заключенными. Ну, вообщем, отец просил, чтобы семью с собой взять, а ему сказали: «Если бы была одна жена, тогда можно взять, а так как трое детей, нельзя!» Не взяли. А в 1942 м году он сам думал, что мы погибли, потому что писал он на контору в Бабино и нам писал, а ответа не было, а мы были в оккупации, а он не знал.

Он был в Свердловске. И бабушка письма писала, я показывала их, мамаше он писал, свою тещу он так называл «мамаша». Ну, а те тоже ничего не знали. И он говорит: «Иду мстить врагу, что семья погибла моя». И он погиб в 1943 м году в сентябре месяце. Он был ранен два раза. Раз была нога прострелена. Не знаю, лежал в госпитале или нет.  

Писал, что из боя не вышел, осколок в боку.

Мы жили до  1943 года в Бабино, а в 1943 м году, сентябрь был или октябрь уже начинался, наверное, сентябрь, потому что нас согнали всех в Бабино. Там бывшая школа была. Согнали нас туда и сделали дезинфекцию всем. Баня и жарили одежду. И сказали, чтобы в карманах ничего не было. А свечки были, и оставила в кармане я немецкие свечки. Оставила, а свечка расплавилась. И у меня потом пальто как застыло, колом было. Одеть было нечего, ну что делать. Немцы подъехали на подводах. Сидели в касках, бляхи у них одеты были на цепях. Как бы кучера были немцы, нас повезли грузить в вагоны — телятники вагоны.

1947 г. Соловьева Н., Соловьев Николай, брат после ранения. Ленинградская областная больница

Нар не  были в этих телятниках- просто навалом. Свои вещи там какие, что было на своем сидели. И окошки маленькие закрывали. Вот нас повезли. Да погрузили нас туда. Все забирайте! Мы даже кровать взяли. Была кровать до войны никелированная, с шарами такая. Потом у нас была капуста засолена, бочонок такой. Что можно было поднять, тоже взяли. Даже зерно у нас было. И зерно взяли- ячмень. Потом мама в Литве ячмень на мельницу возила, его ободрали, и получилась перловая крупа. Повезли нас, и мы не знали куда — нам не говорили. Плессу проезжали, смотрели в окно и прочили, что Плесса, кто взрослые то.

Много было  детей, так мы в вагоне полный состав, Бабино вывезти столько надо было.

За один раз все Бабино  не вывезли.  Сначала молодых девушек увозили в Германию на работы. Тех хочешь -не хочешь, давай. И нас не оставляли. А потому что немцы стали отступать. Поэтому и вывозить  стали и Бабино сожгли. Там ничего не было.

А  Тосно осталось, Саблино осталось, Поповку разбили всю. Нурма осталась, а Пеньдиково, говорят только один дом. Жоржино тоже сожгли

Горки. Кто — то говорил, что здесь работали уже минеры. Тоже пол Нурмы было, много домов сгорели, потому что плохо относились тоже.

Ну что мы приехали.  Куда  -мы  не знали.  По дороге случился пожар.  Немцы ехали  в первых три вагона.  Там уже загрузка была. Немцы сами ехали, солдаты, и у них была солома. У нас не было ничего. Видно пили, гуляли и вагон загорелся. Отцепили вагон. нас то убрать вагон. И потом ехали, но по дороге где-то останавливались и давали баланду.  С котла баланду наливали, чтобы кормить один раз в день. Ну где — то там едем, едем, вот остановили, даже не знаю, где останавливали, что в туалет надо было.  Не помню этого. Потом привезли  на станцию Таганроги. ( Таураге???)

в Литве, разгрузили нас. И тоже был там санпропускник. Здание  такое, там проходили или осматривали нас, что-то было такое. А потом этим литовцам приказали разбирать людей, в работники. У нас уже сестры не было. Она во время войны умерла, похоронена в Бабино на кладбище. Мы ездили, плиты купили, могилу обложили. Рядом, я запомнила, был мужчина пожилой похоронен. У него памятник, но это довоенный. И вот мы там сидим, уже вечер, темнеть стало. Всех разбирают, у кого рабочая сила смотрят. А у нас мама и мы маленькие. Мама взяла еще девочку Нину. Ей, наверное, было четырнадцать лет. Они с сестрой. Отец умер до войны, а мать убило осколком. Деревня была рядом, и они ходили побираться с других деревень. Мама предложила. Самим — то негде было спать. Мы втроем, потом стулья подставляли. И вот Нину мы с собой в Литву взяли. А другую девочку, ее сестру Любу, ее взял Николай Николаевич. Мастер был, который работал на линии. Но этот мастер был связан с нашими, но взял ее. А потом не знаю, куда он делся пропал или что. Но Люба живет в Бабино. Мама ездила после войны.

И нас, в конце концов, забирает хозяин. Погрузились, едем. Думаем. сколько же мы едем, сколько же времени едем.

На телеге   едем.  Все погружено и мы на вещах едем.  Его спросим, а он по  — русски ничего. А мы по — литовски не знаем. И вот он нам помашет руками, что столько то. Оказывается ехали за восемьдесят километров. Приехали,  на хутор к ним. Всю ночь проехали, а приехали только к вечеру. Смотрим,  на грядках малины ягоды висят, и в огороде кое — что есть. Выделили нам маленькую комнатку. Здесь кровать и Нины кровать, а мы, то уж  втроем с мамой. Ну вот, у них пожили, пожили. И видно как бы бедный хозяин, и нас отдали к другому хозяину.  У этого хозяина было четыре коровы, а у другого семь или пять коров, не помню уже. Мама коров доила, и лен трепала, наряд давали. А  мне было уже  девять лет. Я на кухне была: картошки набрать, картошку на пруду намыть, начистить, а потом тереть на терке. У  них там тертая картошка и такие противни. И запекали с салом, с мясом со свиным. Посуду мыла, надо было убрать на столе все. У хозяина были двое детей. Маленькие дети — девочке было шесть лет, и мальчику четыре — пять лет, может девочке к семи, Ирэна и Альбинок, я их помню. Хозяева, когда уезжали, напекут печенья  и нас позовут:  «Идите сюда!» . Посмотреть за ними, поиграть. А они уезжали по делам или в гости, нам не докладывали. Мылись хозяева в бочке. Воды нагреют, чан такой большая бочка, и детей вымоют, а потом сами, по очереди. А нас     как разместили:  был курятник, этот курятник отгородили, наделали домики.  Куры там неслись, штук пятьдесят кур было. А мы мылись, мы ванну с собой привезли,  детские оцинкованные ванны такие были. Правда они нам и плиту сложили

Германия, авг.1944 В няньках Соловьева Н., 2-я слева

Утром встанем , мама на плите воду грела, нас мыла. Потом мама на рынок сходила, двух кур купила на рынке, это за двенадцать километров, чтобы свои были яички. Мы хоть и ели за одним столом, ну чтобы как свое было. Ну, вот до Пасхи дожили, и нас на комиссию в Лавково. Даже по карте я смотрела: Лавково есть, и Таганроги, восемьдесят километров, а эта деревня Сельвястра, этот Танкус.  Тот  был хозяин Метскус, а этот отвозил.

С Литвы нас опять на комиссию. И там была девушка и немец в форме: комиссия была. Посмотрели нас, мы там отъелись в Литве. Посмотрели: «Гуд, гуд!» Мы Нину не брали с собой: «Не надо!»  Мама одна и нас двое детей, а та была подросток. А Нина так и осталась у того хозяина. Нас отдали, а ее оставили, как хотели, так и делали. А когда нас уже увозить, мы тогда Нину тоже с собой забрали. А в Германии у нас фамилии то разные и нас разделили. Нину, не помню Иванова, наверное, была, а как отчество не знаю. А потом вроде Люба сказала, что Нина замуж вышла и вроде   в Польше живет, а так не знаю. Да, нас отправили опять. Куда повезли, мы не знали. Литовцы не сказали. А нас в Германию. Привезли в Германию, сначала нас в лагерь, город Бранденбург. Нас выгрузили там на берегу озера. Еще закрыт лагерь. Нас на берегу озера и как парк такой, как дорожки беговые были .  

И нас потом в лагерь. Мы были три месяца в лагере. Ну, с Литвы мы там все меняли, какая там продажа, за это  сухарей насушили мешок. Взяли с собой. И приказали, взято  то,  что  можно в руки взять. И все. И даже самовар был. И взяли кровать и самовар. Что давали за что, не знаю. И даже ляшка солонины была. Пока мы были три месяца в лагере все съели и сухари и мясо. И нас распределили под Бранденбургом выращивать спаржу. Такие поля. Маме выдали «пантины» такие, деревянные подошва, а сверху брезент, дали корзиночки, как в универсамах были металлические, такие длинные ножи и лопатки. Инструмент в общем. А там грядки такие из песка, а песок раскаленный.  Мы раз побежали к маме, до половины добежали и не туда и не сюда, жгет как на сковородке. Ну, мы уже обратно побежали. И так сказали, что идите и торчат спаржи и надо ножом проткнуть и вырезать такие длинные спаржи.

Это был май месяц. И вот целый день на солнце жарятся, делают спаржу. Обратно идут- уже другие торчат. Спаржа выросла уже. Ну, там побыли, сезон кончился, и опять нас в вагон. Зеленые такие вагоны, как после войны ходили такие. Посадили, свезли на какую-то станцию. Куда  назначают, видимо и туда везут. Привезли, а нас там уже встречает Стах – поляк. Лошадь запряженная, у них же телеги  широкие и на резиновом ходу. Погрузились и он нас привез, где наши уже освободили, тоже Бечер. А Бечер этот, он сам из Берлина, а там был как в аренду  участок.

Участок же большой, там восемьдесят душ рабочих было. А у меня фотография, как раз Колька болел, простуда на губе у меня была и он болел. С мамой мы  в бараке. А мы пошли  и нашли место —  фотографировались. Это Фроська, моя ровесница. В общем и вот мы там жили. Мама работала, их увозили рано. А мы  там находились. Я нянчила двоих детей и девчонка эта орловская, тоже двоих детей нянчила.  Родители работали, а мы нянчили. В ясли не брали, потому что они мешают. Это  лежачих детей  в  полуподвал.  Это были ясли детские. А   наши ходячие были и их нам отдали. Мальчишки гусей пасли. Нас за молоком для детских яслей посылали: дадут мне талоны, деньги за молоко и фляги такие и мальчишек дадут двоих. И идем в город. Город был  в полутора километрах от нас, город Ратна. Жили в бараке. Я на втором ярусе. Брат на втором поспал  всего одну ночь, и потом  описался. И все   на маму. Потом с мамой внизу  спал.   На нарах спали.  

Сифоны  закрывались так плотно, на присоске на такой, как  сифоны с резинкой. Мы  их не пили, не было такого никогда. Идем, руки уставали, несем, литра по два с половиной было. Так несем, в канавы свалим, а потом поднимаем и дальше несем. И продавцы уже нас знали. Знали, что я за  старшую,  хотя там вроде мальчик был постарше.

Не знаю, все мне как то доверяли. И вот хозяин, когда хороший был хозяин — немец, принесет кошелку как из универсама: там виноград, яблоки:  «Наташа, раздели!» И я уже делила всем. Ну тут же все ели.

А одежду мы, чего — то носили. Все свое было. А потом под конец привезли на подводе вещи  как секондхэнд. Там выбрали как раз. У меня был сарафан такой красный. Я как раз в нем на фотографии. И кофточка такая была нежная. Представляете, ехали, когда обратно, нас в Минске обворовали. Колька уснул, и разрезали мешок, все вытащили. А мама всю ночь не спала, а нашла место под лестницей, а ночи то холодно, в мае ехали. Целый месяц мы возвращались обратно на металлоломе ехали. Ой как вспомнишь. И вот там и бабушке было платье приготовлено шерстяное длинное, мама маме своей. У мамы была бабушка. Я потом жила у нее после войны.   А вот Лена, мамина сестра мне ровесница. Такая же. Вот она в Выборге и сейчас живет. «Ну, отдай Лене и  сарафан и кофточку!» И я сняла и отдала. Потом платье было немецкое на мне. Как то красиво было сделано, как вафли.

Мы ехали, смотрим уже Чудово, потом Бабино проехали, Бабино сгорело, нам некуда. И проезжаем. Мы же не знали, что отец погиб. Проезжаем Георгиевскую- тоже ничего нет, пепелище. И так до Тосно. В Тосно привезли и у водокачки нас разгрузили. Семей тридцать было. А нас довезли до Луги. Мы попали в Лугу. По моему Куприянова была такая из Тосно. Она завербовала маму на торф. Маму и всех кто приехали. А как они попали туда, друг друга не знали, и тут все очутились здесь. Все вот друг друга не знали, потом познакомились, стали как свои. Тоня Столярова, они же тосненские, а попали сюда в Нурму. Тетя Настя ушла в Тосно, а они так и остались, она и сестра Маша и Люба Пекунина, Кривенко тоже тосненские, Черняковы тосненские, сзади то Черняковы.

1948 г. Соловьева Наташа слева первая с подружками (Рая, Майя, Светлана)

Помню , когда приехали в Нурму. У водокачки мы побыли

Да, помню, нам сказали,  что придут платформы. В Шапки за песком  они ездили. Грузитесь на эти платформы и была  договоренность  в Нурме остановить у переезда. Станция  то была там, где сейчас развилка.  Туда же ходили на поезд- ездили в город. А потом сделали здесь. И вот мы на этом пригорочке. Все чистенько было, так хорошо. А сейчас все набросано, мусор бросают. Разгрузились и сказали, что в школу туда. Ну кто — то останется здесь. Туда идем, несем. Какие шмотки у нас оказались. Перешли в общем. А вот тетя Женя была Курцева , здесь жила, у нее дочка Эля была, мне ровесница, на полгода постарше и Юра, он с 1939 года рождения. Тетя Женя сначала на торфе работала, а потом в магазине работала. Хлеб, наверное, продавала. Какой то спирт был там. Деменков, приспособился к ней, провожал, и спирт пили да разбавляли. А потом они как с офицерами познакомились, молодые были, грамотные, образованные. Офицеры загрузили их в вагоны. Спали на вещах. Мы то принесли бревешки, когда в городке жили. Ну вот, бревешки, доски положили, да мама палатку нашла в лесу, сеном набили и так у двери и спали втроем. Так вот отца пальто возили суконное пальто с котиковым воротником. Так мы оборвали весь воротник, когда спали, ногами то. И вот я у стенки, Коля посередине, мама с боку.

Сначала в помещение школы отвезли. Мы там побыли, а в школе окон не было. Марлевые такие дали простыни, что закрыть хотя бы окна. Без окон была школа. Ну, там, у немцев была сделана сцена, доски были опаленные, обожженные такие и настилы были сделаны вот так вот, на таком расстояние от пола.  Двадцать сантиметров  от пола.  И тоже обожженные, гладкие чистые и вот мы на этих на настилах. Все кто там занял, с нами были рядом, помню.

Были тетя Фруза с Валькой Хромылевым, на сцене Волковы заняли, Тоня Столярова,   Тамара Уткина.  Сцена была в большом зале, где был класс, там третий класс учился.

 Как в первом так мы были разделены.  А для учительницы как пристройка была. Там Кучеровы приехали заняли и тетя Нюра жила со своим сыном, вроде уборщицей потом была, Свешниковы фамилия, Володя Свешников, он был Чугуновым родня, Галины Чугуновой, а этот Володя  ее или двоюродный брат, там тоже жили.

Мы только лето  в школе прожили, а к осени, школу надо подготавливать.  Мы начали учиться в Ковалевом доме, который сгорел, у Тамары Беляевой.

01 сентября 1945 года мы пошли учиться в дом Ковалевых.  Он тогда  одноэтажный был. Такой высокий, большой. И класс был большой. Первоклассников было много, наверное, сорок три человека. А вот четвертый класс, впереди была комната там учились.

У нас были две смены, потому что как народу много. А потом появились Ковалевы. У них тоже была комната. Володя там лежал в этой комнате, у него был туберкулез ноги.

Мне в сентябре исполнилось одиннадцать лет. И я пошла в первый класс.

К этому времени я читать  не  умела.  Мама то не грамотная, да и где учиться было. Но буквы знала.

Учебники нам дали, мы же не могли негде их взять. Тетради  — палочки, крючочки писали.

1951 г. Светлана Наумович, Валя Карева Тамара Ковалева, Наташа Соловьева, Лариса Мишина

А парты были столы такие, столы были.

А потом в ту школу перешли.

Печку сделали, стекла вставили. Вместе печки цистерна  была.

Потом у нас такая же была цистерна, где мы жили, вот сюда нас поселили в поселке.

 Диаметром почти больше метра.

Мы там все облепимся, чтобы погреться.

Первый  учитель наш  была Вера Игнатьевна. Она сейчас где-то живет, в Рябово или где — то за Тосно. А потом она была в положение, видно ушла в декрет. И вместо нее приехала Раиса Николаевна. Вот я у нее училась  в 1947 году  — у Раисы Николаевны Литвиновой. Это Тамары Чулковой, двоюродная сестра, матери их —  сестры.

Тамара к ней и приехала Чулкова, и она ее привела в клуб и познакомила с Толей Чулковым, а Толя Чулков был Лиды Ковалевой брат.

Да, родня.  До четвертого класса я училась хорошо. Второй класс конечно на пятерки.

В школе я дружила с Лорой Мишиной. Была тетя Катя, мама с тетей Катей дружила. Все ходили  по узкоколейке и пойдут как в обнимку. Идут так по узкоколейке. С Лорой, за  одной партой сидели к ней. Соперничества не было

Одеты кто в чем. Я не знаю, откуда одеяло было суконное, и мама мне брюки сшила. А подстригла до лысого. Как приехали — столько было вшей. Мама сначала как бы так смотрела. На улицу выйдем,  искала в голове.  А потом она меня подстригла и на  траву счесала стриженную голову. Столько было вшей! В школу пошла  — волосы уже отросли немного. Не было косичек.

В школе было холодно. Какое отопление?! Цистерна стояла вот такая, ее Наталья Федоровна Спиридонова топила, приходила. Затопит, а мы все как тараканы, все к этой цистерне греться, и я платье подожгла. А потом уже здесь материал давали, мама на торфе работала и давали то сатин, то ситец. Так у меня было два одинаковых платья, одно было прямое, а второе как клешем. И в этих платьях в Тосно то и ездила на переменку. Потом жакетка была. Спиридонова бабушка сшила, Надежда Федоровна.

После войны мы голоду хватили. В войну то мы не голодовали. Карточек не давали, сельская местность. На мамину карточку втроем. Вот как было жить, как выживали? Так я уже : «Мама, отпусти меня к бабушке!» Думаю, там то хоть картошка есть. И молока там. У бабушки, у маминой бабушки, коровы не было. Она одна жила  в мамином доме. Мама дом не продавала —  пусть бабушка живет. Мама очень любила бабушку и мама любила, что она даже из последнего ей посылала.  Та даже выйдет на улицу, и молиться за маму. Тяжелые были времена.

Мы приехали сюда, столько было крапивы кругом, такая крапива.  Но не мы одни — все щипали, все съели. Суп из крапивы. И если было постное масло- капнешь масла и крупы бросали. Пшено, другого не было что ли. И в котелок налью и иду к маме на болото —  несу обед.

На улице кирпичи клали и так варили.

Два кирпича положим, поставим, на щепочках варили, не было плиты. А потом здесь, когда были в поселке, там и плита сложена, на плите варили. А в городке жили две семьи:  тетя Женя Курцуль и у нее двое детей, и мама у нее была, бабушка. Вместе жили, а мы тут так. У них вещей было много. Весь перед был занят, на вещах спали. А в школу как приехали: у них ванночки были такие эмалированные: эти ванночки как тушенкой залиты и салом, жиром таким.

С Германии их так отправили, офицеры военные, какие — то пульманы.

А мы то ехали на металлоломе, а потом пересаживались несколько раз.  

Мужики то лезут через головы. А мы- то все стоим- когда можно будет залезть? А придем, когда все занято. Да не потерялись, как мама все это. Маме было тридцать пять лет после войны.

Урок сорок пять минут. Если в туалет кому- надо то руку поднять .Туалет на улице был

 Ходили с утра в школу, во вторую не ходили.

Дома мы уроки делали с коптилкой, потом уже нажили лампу.

  И вот когда жили много семей в пристройке , к бараку была пристройка,  где мы прыгали на ящиках, а в них оказались минометные мины. И мы не знали, что в ящиках полные закрытые мины.

Соловьева Н. с подругами. 1952 г.

Большой был барак.  И там было много комнат наделано. Потом даже были сделан красный уголок. А поначалу был клуб и к клубу был пристройка и в этой пристройке  мы жили. Черняковы жили,  у них дети были. В город она их  возила, в ясли или как, на неделю, а на выходные брала. Привезет, и  эта Ленка с  1945 года, ну там год с чем — то ей было, всю ночь орет. Почему орет? Клопы. Она свеженькая приедет и на нее клопы.  А мы то уже привыкли.

Да клопы были. Один раз наломали  траву такую —  блохи боялись ее, наломали этой травы и хоть уходи, столько было блох.

Ну мы дружили все вместе, а потом стали  подросли, стали в клуб бегать. Кино стали привозить в клуб, в кино ходили. Раиса все гоняла, чтобы не ходили никуда, на танцы там, ни в кино. А у самой было три дочки и от разных отцов, все фамилии разные, я уже с ними не училась. А в  1949 м году я еще здесь заканчивала, нас в комсомол приняли. Вот Коля Смирнов… В Тосно пешком побежали в комсомол вступать. В исполкоме нас принимали в 1949 м году.

Это я четыре класса закончили и нас уже приняли в комсомол. Года то, какие были.  Нам было по четырнадцать — пятнадцать лет.

Вот нас приняли, вопросы задавали нам, мы отвечали.

Это в исполкоме было, где старый был исполком.

Поначалу пионеркой была, занимались мы, делали спортивные пирамиды, выступали.

А  выступали в клубе.  Самодеятельность была, Наумович Антонина Михайловна вела.

Кружки были, занимались, выступали. И ходили там кофточки такие, чтобы хорошо одеты были. У мэровой жены, у Лиды, она с Лидой Петровой дружила, и у них были одинаковые кофточки, платье хорошие такие, давали нам.

В начальной школе,   на переменах  бегали пока тепло. В летнее время бегали, играли в третий лишний, и в лапту играли. Ну, в лапту меньше, а так третий лишний, пятнашки, так побегаем. А то нам очень не хотелось бегать то.

Голодные были. А потом карточки отменили. В Тосно на поезде ездили. А потом уже после меня сделали там интернаты в Тосно, а потом уже некоторые в Шапках учились

 В Тосно  я училась  с   1949 года. В школе на Боярова

Была  двухэтажная школа и даже помню, Валентина Ивановна директор была. Муж был ботаник у нее, такой симпатичный.

Анна Ивановна была учительница  . Очень хорошая была учительницы   по русскому языку Нина Кирилловна.

 А потом ее не стало, и в старших классах была Белла Михайловна. По французскому была Эсвир Израилевна, она была еврейка. К нам приезжала, мы молоком ее угощали козьем. Пристроечек была такой уже с этой стороны, да четыре квартиры, тетя Шура напротив, с северной стороны мы, потом Каширины были,  Лоры сначала была комната, они уехали в Поповку, тетя Катя взяла расчет, тетя Женя Курцуль за стенкой, а потом им дали.

— Тамара, Юра Ковалев с ней учился, Юрин брат, Юра с 1933 года рождения, а брат с 1938 года или с 1939 года. Потом два брата с Шапок у них учились, потом Витя Кучеров с шапкинскими попал, учился, Нины Кучеровой брат, Сафроновы.

Ну конечно, и другой раз в лес уйдем, придем с леса, поедим и спать, такие усталые, ну за маяк сходим в лес, да еще корзинки несем с ягодами. Придем, и  тут   Антонина Васильевна Банкова: «Вот Наташа, будь готова к собранию, к президиуму!» Только придем, ноги помоем,  и тут вечер, поедим, гармошка заиграет, и мы побежали. Танцы были на площадке, прямо на улице ,где сейчас магазин.

Пятачок такой был. Этот домик был  как теремок и когда приехали Фенины,  этот теремок они забрали, увезли, сделали домик для бабушки.

Мы в теремке в этом жили. В пристройке фельдшер жил, Алексей Васильевич, симпатичный такой, военный, и он дружил с Ниной Кондратьевой.

Я в Тосно закончила шесть классов.

Вот в седьмой пошла, а потом я попала в  больницу, операцию сделали аппендицит и сказали, чтобы не прыгать. У нас же не было платформы и  с поезда   надо было прыгать. И так дома побыла, а потом уже в ноябре устроилась на работу, мне было семнадцать лет.

Ходили перекапывать картошку весной.

Это в 1947 м году. Пошли мы  с братом перекапывать картошку. У меня была лопата, у него корзина, и у меня корзина под картошку. И с нами Кучеров Виктор пошел. Тот с лопатой и с корзиночкой. Ему то не очень и надо, потому что он был один.

Они покопали,  и говорят : «А  мы пойдем домой!»

А я говорю: «Я останусь еще, покопаю!»

 Они ушли, на меня тоска напала, не знаю как у взрослой.  Какая — то обида, что отец погиб. Стало все вспоминаться. И я пойду, думаю. Пошла, дошла до  ручья такого сзади Нурмы.И растет такая широкая осока, вытащишь, а там белые такие корни толстые.

И так откусила, и думаю, наверное, не надо. Иду и смотрю- корзинка валяется и картошка. А где сейчас у Вали Беловой загорожен участок, Устиновы жили. А в этом доме была столовая, и там хлеб продавали в  1947 — м году. Привозили хлеб. А люди уже ждут, толкаются, когда машина  приедет с хлебом. А хлеб- буханки по три килограмма, такие здоровые. А ножик, такой как мясо рубить, большой. Не нож, а не знаю что. И его в воду макали и резали хлеб, чтобы не налипло.  Ну, отоваривались на два дня обычно брали, чтобы не каждый день. Люди то увидели, что на поле кувыркаются. Сзади,  как к Вали Шпаковой, уже Гладкое. Слыхали,  что-то  взорвалось, ямка небольшая. Я  то далеко. Я услышала,  что-то охнуло. Иду, смотрю, а потом иду на переезд. Их на переезд притащили, а это где Кекконены, по этой дороге. Как раз аллея была и  березы были, и матрасы положены. Уже лежат на носилках. Пришел паровоз и их на паровоз.

Кучеров, сейчас у него нога болит, у него вырвало  мякоть, а Кольке все кости перебило, и здесь перебило,  и в этих местах раздробило, второй раз лежал в больнице, ему осколки доставали, кости. Их увезли, и мама поехала. В Тосно в вагон погрузили, довезли, а там уже скорые встречали. И как приеду в город, скорая заорет, и у меня сразу вспоминается, плакать даже хочется.

По Песочной где — то, ну и вот, клюкву продали, и у мужчины купили пшеницу, и вот эту пшеницу насушили, ходили к Лаури. Сейчас учителя там живут, купили. Рядом Любы Копейкиной дом. Володя Лаури был, он продал дом, только продал и умер. Он в Новгороде жил, закончил институт, был вроде даже начальником цеха. Такой выхоленный был, хорошо выглядел, мы с ним танцевали, любил он вальсировать и все меня приглашал. Ну, так хорошо, ни с кем не было конфликтов, что бы ругались или там чего- то такого, нет.

1950-1951 г.
5 класс Тосненской школы. 15 учеников из Нурмы

Мама ему говорит: «Василий Кузьмич, как там моя учится?»

А он «Анна Ивановна, не беспокойтесь, инженером будет. Честное слово, не вру, что хорошо учится». И он нас приглашал, и мы ему тетради проверяли, соберет нас девчонок. Хороший был учитель.

Он после войны, нам казалось, что он уже старый.  И вот они потом сошлись они с Литвиновой.

 Федорова  она вообще в Тосно жила. И она взяла, Веру Новикову. Она тоже училась в классе, где Света Наумович в этом классе.

Снаряд  взорвал, Мишка Ковалев. Сейчас Ольгин муж.

Он бросил как раз,  когда коровы шли, и дети играли на улице в мячик. Верка искала мячик в канаве, и ей попал в мягкое место вот сюда, осколок. Боря, Геннадия Козлова сидел на пне и ему в живот, в живот и кишки выпустило, довезли до Саблино, и света не было, с лампой оперировали.  Умер он. Тетя Ксения, Раи Кравцовой, сидела мать на крыльце с Ирой, с дочкой.

Сидели на крыльце в обнимочку. И Ире попало в висок – насмерть. А тете Ксении ноги ранило, лежала в больнице. Вот Иру хоронили, тетя Ксения лежала в больнице, Ире было лет семь. 

Этот была минометная мина. Он принес и бросил. И коров гнали. «Сейчас,- говорит он, -сейчас консервы наделаю!» А в деревне были настланы такие доски:  две доски, с одном стороны и с другой,   машине чтобы проехать. У немцев было сделано, и гвозди были забиты со шляпками. И вот уже наши все обносили, а делать никто, ничего не стал. Потом по грязи ходили, пока дорогу не сделали.

И он попал миной головкой в гвоздь и рвануло. Мы то прибежали отсюда. Мы жили в теремке тогда. Прибежали, уже машина стоит. Тетя Вера на машине, мать Мишкина. Мишку то подают, а у него нога раненая, а другая болтается. Одну ему отняли, а на другой была вставлена даже пружина. И вот их на машину погрузили, кого можно было, раненых: Веру, тетю Ксению, Женя был Новиков, а Колька его по-другому назвал.  Комар по моему? Ну, в общем увезли на машине, а там потом сочинили: что он шел за хлебом, уже был вечер, коров гнали со стада, коровы прошли видно или не дошли. Этого не знаю.

Мы надеемся, что Вам понравился рассказ. Помогите нам узнать больше и рассказать Вам. Это можно сделать здесь.

Нас поддерживают

ЛООО СП «Центр женских инициатив»
Ленинградская область, г. Тосно, ул. Боярова, д. 16а
Телефон/факс: +7-813-61-3-23-05
Email: wic06@narod.ru

Добавить свою историю

Хотите стать частью проекта и поделиться семейными историями и воспоминаниями о войне и военных годах?

Прислать историю