< Все воспоминания

Житникова (Гаврилова) Вера Дмитриевна

Заставка для - Житникова (Гаврилова) Вера Дмитриевна

В товарных поездах сначала приехали в деревню Поддубна, там войну всю и прожили. Мама там работала с хозяйкой, а все ребятишки были закрыты в доме — хозяйские дети и мы. Хозяйка нас взяла, мы дружно жили. Потом и после войны общались. Они уйдут на работу на целый день, а нас замок закроют, мы на столе там прыгаем, скачем. А немцы и там бомбили. Мы ещё за ягодами ходили, самолеты летают, а мы прячемся под кусты. Потом уж не помню, как уехали оттуда, но всю войну там прожили очень дружненько. Маму очень любили, она работящая была.

Говорит Житникова (Гаврилова) Вера Дмитриевна

Никто из нас не вечен. И ветеранов с каждым годом становится меньше и меньше. Помогите  нам  СОХРАНИТЬ  истории   жизни  и донести их детям.

Помочь можно здесь.

Я родилась в деревне Юнок, это рядом с Колпино. Мама — Гаврилова Елена Николаевна, папа — Гаврилов Дмитрий Михайлович. Папа родился в Колпино, а мама в Устье. Папа работал на железной дороге, мама в колхозе. Папу на войну не взяли, бронь — железнодорожник.

Когда немцы пришли, его казнили. Его водили его по всей деревне, в холодной воде держали, казнили якобы за связь с партизанами. Хотя это было действительно так. В лес-то ходили же, носили же хлеб партизанам. А одна женщина доказала и место показала. Казнили. Сначала мучали, лишь потом убили. Хоронить не давали, валялся он там за углом дома. Так родителей и убило в Устье.

1
Семья Матвеевых. Слева направо: мама Гаврилова (Матвеева) Елена Николаевна (1907-1993), дядя Матвеев Иван Николаевич, Евдокия Николаевна

Немцы-то, когда пришли, бомбили, и бомба попала в дом, где бабушка с дедушкой жили и двадцать два немца, и моя сестра еще двоюродная моего возраста. Так вот всех убило: всех эти немцев, бабушку с дедушкой придавило печкой. А сестра моя спала на лавке у окна и осталась жива, но только ей привалило ноги. Мама воспитывала её вместе со мной. Немцы, конечно, к маме относились хорошо. С дома нас выселили куда-то. В сарае мы жили, рядом с домом. Там бомбежка была, таскали нас куда-то.

Помню такой случай: мама нас берет за руки (мне было четыре, брату полтора), Коле было восемь лет и бабушка старенькая – папина мать. Шестнадцать лет сидела сиднем, ноги у неё не ходили. Вот так отправили нас в Калининскую область на товарных поездах. Я вот отчётливо помню, как пошли от дома, немцы там обедали, у них такие были монетки, суп был, и нас звали, чтоб покормить, а мы спрятались за маму под подол и так вот мы шли пешком, а как уж мы дошли я уж не помню.

В товарных поездах сначала приехали в деревню Поддубна, там войну всю и прожили. Мама там работала с хозяйкой, а все ребятишки были закрыты в доме — хозяйские дети и мы. Хозяйка нас взяла, мы дружно жили. Потом и после войны общались. Они уйдут на работу на целый день, а нас замок закроют, мы на столе там прыгаем, скачем. А немцы и там бомбили. Мы ещё за ягодами ходили, самолеты летают, а мы прячемся под кусты. Потом уж не помню, как уехали оттуда, но всю войну там прожили очень дружненько. Маму очень любили, она работящая была.

А когда сюда приехали, дом наш разбомблен, некуда приткнуться. Вот и пришли к дядюшке, маминому брату, он был женат. Там нас приютила тетка, вернее, дядина жена, дяди ещё не было, он еще воевал. Мы жили в хлеву, а когда дедушка пришел с войны, он нас поселил в спальню. Маленькая комнатка была, мы все там и ютились. У нас сундук был, у меня на чердаке до сих пор стоит, мама не разрешала его выкидывать. На этом сундуке мы и спали. И уроки на нем делали. Вот такая у него крышечка маленькая, мы с сестрой Валентиной вместе на нем и спали.

А есть было нечего. Я опухла от голода. Тогда, как и сейчас, была брезгливая. На печке какие-то лепешки пекли, наверно, с опилками. Потом я нашла дохлую лошадь. Рассказала об этом, все побежали к лошади, разрезали, стали жарить её. Но я до неё не дотронулась. Я первая опухла от голода. Все были накануне смерти. И тогда мама отдала мою сестру в детский дом, потому что нас же было трое детей.5

Бабушка умерла ещё там, моя бабушка — в деревне Поддуб, под городом Красное. А тетку мою, отца сестру, эвакуировали в Литву. Там у неё был очень хороший хозяин, и она была там сама хозяйкой, еще бабушка была, очень хорошая семья была. И вот она нас выписала туда. Коля поехал первый, одиннадцать лет ему было. Мама же, конечно, переживала, как он доедет, как дойдет — там ещё пятьдесят километров идти. Но жить-то надо, иначе тут погибнем мы. А потом и мы поехали, нас там встретили.

Доехали до города Вильнюса. А от Вильнюса, а оттуда в деревню попали. Встретили хозяева прекрасно. Привезли, а хозяин говорит: «Есть не давай много, а то они умрут». Нас накормили, а ночью мы все сидели на грядах – животы-то разболелись. Семья большая, он же не будет всех нас держать. Маму взяли домработницей и Женю одни хозяева, а мы с Колей остались у этих хозяев. Я вязать хорошо умела: и чулки, и носки – это была моя работа. Сижу на печке и вяжу бабке старой чулки.

Допускали погулять среди дня, покормить куриц и погулять с собакой по полю – это было счастье для меня. Мы катались на этой собаке. А Коля уже в одиннадцать лет работал на лошадях — пахал, все там делал. Хозяин его любил безумно. Но время шло, вязать стало нечего, меня отправили в няньки за три километра в другую деревню. По-русски там никто не говорил. Хозяйка была с двумя детьми. Их фамилии не помню. Мальчику было четыре, а девочка совсем маленькая, меньше годика, звали Виктория. Моя забота была их понянчить, потом лошадей попасти, пеленки стирать. Конечно, на ручье страшно было, но куда денешься? Мама с тетей сказали, что они придут ко мне в воскресенье. Они не пришли, а по-русски там никто не говорил! Я спала на скамейке у окна на холодном мешке. Мне приносили мешок с сеном и клали на лавку, я там и спала, а они в другой комнате. В воскресенье не пришли, я стала плакать, а раз стала плакать, меня и выгнали… Было мне тогда лет восемь или девять. Я пошла к маме. Мама жила там, где поросята были, десять коров, там работников держали. Мама варила еду поросятам. Трое мальчиков было у них детей, ну, конечно, меня не взяли, отправили обратно.

4
С подругой. Слева – Вера Житникова (Гаврилова)

Опять меня туда свезли, что делать? Долго я там не прожила, конечно, опять слезы. Хозяйка пошла корову доить в сарай, а мне маленькую девочку дала на руки, а девочка очень плакала. Хозяйка на плиту положила уголек: «Ты, — говорит, — так и качай девочку». А Вика смотрела на уголек и затихла. Я так и сделала, она ушла, а эта Викочка цап уголек-то в руку! Было столько шуму, ребенок опять плачет. В общем, меня выгнали опять.

Пришла я второй раз к маме, а идти километра три. Кругом вода, апрель ведь, а обуть-то нечего – были у меня какие-то тапки. Я застудила себе ноги, естественно, ревматизм. Мама меня потом лечила. Короче говоря, я снова пришла к этим, хозяева согласились взять. Ребятишки там бегают, а у них хозяйство было очень большое. И забрались в коровник, в грязь, хозяйка вышла и говорит: «Что ж это, нянька, ребятишки там плавают в навозе, а ты стоишь?» А я ж ещё думала, что на работу не принята. Но меня приняли.

Поскольку я была очень активная и любознательная, мне меня сразу они полюбили. Мне надо было ягоды собирать, два сада было, и с мамой коров я научилась доить, у них же там десять коров стояло. Научилась я доить: мама подоит три коровы, а я пять успею. У них такие были чаны, где варили поросятам. Питались мы вместе с хозяевами, но кормили они нас не так, как сами ели. Мы-то голодали. А мама наварит яиц, запихнет нас в этот чулан, там накормит. А молока мы напьемся в коровнике, вот поэтому мы выжили.

Бабушка их хозяйская пекла хлеб, работников было много. Мужики дрова заготавливали, они поляки вообще были. Как сейчас помню, мы с ней месили тесто. И до сих пор теперь тесто мешу только двумя руками. Колбасу они делали — и мне надо, а спать-то хочется! Пока они там заправляют, я лягу. Когда скажут крутить, я сяду на кровать и кручу, а сама сплю.

Клубнику собирали, но самим поесть не позволяли. Бабушка хозяйская, в общем, меня тоже полюбила. Сшила мне платье красивое. Потом, когда здесь утихомирилось все, мы засобирались домой. Это было в 1948 или в 1947. Мы поехали с братом и мамой обратно домой, а Колю хозяин не пускал, он очень его полюбил. Не то что не пускал, а уговаривал остаться, он очень его любил. И Коля согласился остаться. А когда погрузили мы вещи на лошадь и стали уже уезжать, Коля, конечно, заплакал, и тоже с нами поехал. И хозяин тоже не выдержал и тоже пошел плакать за сарай. Он очень любил Колю, а было стыдно хозяину по работнику плакать.

Мы потом отношения поддерживали, в эту деревню мы ездили. Даже Леше было уже 14 лет, и все мы общались. Там же я ещё в этой же деревне я в колодец упала. Это было в деревне Поддубна. Ребятишки зимой катались с горы, там был пруд большой, а посреди пруда колодец неогороженный. Ребятишки-то были побольше, они сели спереди, а я на санки села сзади и спиной. Когда санки повернули в колодец, тогда все спрыгнули, а я так и осталась! Санки-то проехались, а я в колодец упала. Воды там было немного, там были шайки деревянные. Я кричу в колодце, а ребятишки все разбежались, испугались. Бегут, навстречу мама, а там девчонка Валя, как мама рассказывала, бежит и говорит: «Тетя Лена, ваша Верка упала в колодец, да ещё и орет».

Прибежали все люди, подают мне кто палку, кто веревку. Я, конечно, трясусь, они меня начнут поднимать, а я бах, обратно. Мама побежала за немцем, немцы же тоже там были. Вот немец прибежал с лестницей, меня вытащил. Снесли меня на печку куда-то, он дал лекарства, мази, меня натерли, в шубу завернули, ведь зима же была! Так и выжила, спас меня немец. Так вот, один немец отца застрелил, а другой немец спас меня! То есть немцы были разные. Мама стирала им белье, они ей давали хлеб.

Когда приехали в Болотницу, жить негде было. А денежки шли — пенсия, что нам давали. У дедушки еще были денежки, они там начали домишко строить. Сами брали дранку, я помню, как вся деревня соберет шушеру крышу крыть. Вот и строили мы, сами крышу крыли: залезали, дранку эту прибивали. Вот так и жили. Потом пошли в школу, а одеть было нечего. Мама работала в восьмом участке в городе на железной дороге. Она же в школе уборщицей была до войны, к двум учительницам ходила подрабатывать: она там стирала, а я полы мыла у них там. Они господа такие были, это я помню точно. За это они дали обувь, пальто какое-то большое до пят и туфли на высоком каблуке, всякие разные. На этих высоких каблуках мы ходили в школу.

2
Второй ряд, справа третья Житникова (Гаврилова) Вера Дмитриевна Школа Радищева, 1945 г.

Мы начинали в школу ходить в Любани. Ну а как мы ходили в школу? Босиком-то разве много находишь? Вот мы проучились месяца полтора, наверно, а потом снег выпал. Опять сидим дома. Не в чем же идти. А уже потом вот ходили в Радищевскую школу. Коля тоже пошел в третий класс, по-моему, а я во второй. А у меня образовался туберкулез, заболела я, и не училась во втором, считай. В Пушкине была в санатории. Там у меня был постельный режим, а я убегала учиться, хотелось ведь! Ребята в одном классе все, все классы вместе. И я туда убегу, придет врач: «Гаврилова! Ну-ка быстро в постель!» Так я второй класс и проучилась, а потом в третий пошла.

Мы коз держали. Дров у нас на зиму никогда не было, мы только зимой дрова заготавливали. У нас был огород большой, соток, наверно, двадцать. Там обозы стояли, потому что мы картошку выращивали скотине, а потом продавали. Картошку мы возили в Печоры на продажу. Возьмем два ведра — одно ведро спереди, другое сзади, и пешком туда шлепали. Выжить-то как-то надо. Мы в такой ситуации жили с мамой.

Из учителей помню Марию Александровну, вроде, Смирнова. Галину Ивановну, у неё муж был Владимир. Директор был Михаил Федотович Иванов. Я семь классов закончила.

Мы надеемся, что Вам понравился рассказ. Помогите нам узнать больше и рассказать Вам. Это можно сделать здесь.

Фото

Нас поддерживают

ЛООО СП «Центр женских инициатив»
Ленинградская область, г. Тосно, ул. Боярова, д. 16а
Телефон/факс: +7-813-61-3-23-05
Email: wic06@narod.ru

Добавить свою историю

Хотите стать частью проекта и поделиться семейными историями и воспоминаниями о войне и военных годах?

Прислать историю