< Все воспоминания

Романова (Траскина) Юлия Николаевна

Заставка для - Романова (Траскина) Юлия  Николаевна

Помню, как переезжали через Карпаты зимой. Вагон обвешен был санками, посередине немцы, а наши вагоны сбоку. Немцы обвесили свои вагоны санками, чтобы их не обстреляли и не подорвали, видимость создавали, что как бы гражданское население везут. Это я помню. Ехали тихо-тихо. И мама говорила: « Смотрите, как партизаны бегали — дорожки остались». Потом где — то на границе нас мыли, дезинфекцию проходили. Смотрели вшей в голове. Искали все трахому, больных не пропускали, сначала раздели до гола, взрослых в одно место отвели, нас — в другое. Мы когда в деревне жили, у сестры большая коса была, но вшей у нас никогда не было, а когда тут мыть нас стали, народу же много разного рядом было, тут уже наградили и вшами. Всю одежду собрали и в печках сожгли.

 

Никто из нас не вечен. И ветеранов с каждым годом становится меньше и меньше. Помогите  нам  СОХРАНИТЬ  истории   жизни  и донести их детям.

Помочь можно здесь.

Меня зовут – Романова Юлия Николаевна, 1938 года рождения. Девичья фамилия Траскина, мама моя Хованская, родилась она в Никольском. Дедушка по матери пел в хоре церковном в Никольском.

Мама работала на Соколе, а папа приехал с Луги. Семью отца, когда началась революция, раскулачили. У дедушки был в Луге лесопильный завод, электростанция, мукомольная фабрика. Дедушка у меня был из богатой семьи  из   рода Траскиных.

бабушка 1899 год
1899. Бабушка по отцу — Мария Семеновна с подругой

Я  нашла сейчас на Смоленском кладбище захоронения его прадеда  —  генерал- майора —  коменданта Кронштадта. Знаю, что один   из его сыновей  был  генералом  и служил на Кавказе,  дружил с Лермонтовым. У меня есть записи.  Когда была дуэль, и  Лермонтова убили,  он ездил, хлопотал  о захоронении его  на кладбищенской  земле. Не разрешали тогда хоронить  дуэлянтов  на священной кладбищенской  земле, позволяли  предавать земле  только за  оградой. Считалось, что дуэлянт —  самоубийца.  И он  ездил к протоирею, хлопотал за него. У меня есть об этом  бумаги.

сын Семенн ИвановичаДва других  его сына  не знаю, где похоронены. Жена одного их них  была графиней Раевской — это дочка графа Раевского. Они с сыном похоронены в Лавре. А вот дед с двумя сыновьями и двумя дочками  похоронены на Смоленском кладбище.

Когда началась революция, отец  мой был  мальчишкой 16-ти  лет.  Отец  испугался  революции и  бежал сюда,  в Никольское, а старшие братья и сестра бежали Москву.   Дядька  отца  работал главным инженером  в Петрограде. Тетка и бабушка, дедушкина жена, и отец приехали в Никольское. Здесь он и познакомился со своей  будущей женой, моей мамой. Он был комсомольцем сначала, но в душе был верующим. Когда война началась, мне было 3 года, а еще была  сестра на 6 лет старше меня. Она помнит все. Рассказывает, когда немцы входили в город,  они с мамой вышли на улицу и увидели, как  немцы ехали в касках, такие страшные. И везли они  флаг с фашистским знаком.

дедушка 38 г
1938 год Дедушка по отцу — Аркадий Александрович

А сестра как  закричит, что  это фашистский знак, мама заткнула ей рот, чтобы  её не слышали. Сестра жива, сейчас ей 81 год.

Я до войны плохо помню, что было, как мы жили. В первые дни войны, помню только, что обстрел был, прятались на речке, там  были нарыты бункера.  Вскоре, как зима началась, мама взяла меня, вещи кое- какие, погрузила меня на санки, сестра сзади  меня толкала, и поехали мы  в Лугу. Но мы до Луги    не доехали, доехали   только до Ростани, там нас поселили…

Помню только, как  я кричала, как увижу, где домик, кричу: « Проситесь на ночлег». Ну что мне тогда, 3 года было. Ну, вот, когда мы приехали в этот городок,  немцы сказали: « Оставайтесь, здесь, в Ростани, можете жить». Маму с сестрой заставили работать на железной дороге. Работали они на восстановлении дороги. Партизаны, бывало, подорвут, а они чинили . А потом ,когда стали наши русские наступать, то нас погрузили в телячьи вагоны и отправили в Германию.. Ехали мы через Ригу.

 Больных куда- то увели в другое место, может быть, их  расстреляли, не знаю, не видела. Дети остались в одной комнате, водой на них  чуть- чуть пшикнули, а мама моя  с сестрой их проверяли. Немцы смеялись, по попке, говорят, хлопали. В общем, вот так. Потом привезли нас в город Глевицы, закрыли за колючей проволокой, бараки были, двухъярусные, маму заставили ходить в депо паровозы мыть. А мы оставались в лагере.

. Сестра старшая  Лида  была за старшую, чтобы барак убрать, вымыть пол, а мама ходила за обедом.

Лагерь был интернациональный, там были и французы, и поляки,  и бельгийцы- много  разных  наций. Но они жили в другом бараке. Бегать  из барака в барак  нельзя было. Помню, что в выходной день французы ходили играть на футбольное поле, им через Общество Красный крест присылали посылки, и они нас угощали.

с сестроой 1940никольское
1940. Никольское. Юлия Николаевна с сестрой Зоей (старшая девочка)

 

И помню еще такая была веранда, и там немцы сидели, пили пиво. И  вокруг  огромные собаки лежали. Русские наши, мы называли их полосатики,  играли на разных инструментах, немцы сидели, пили пиво, а мы ходили смотреть футбол. Помню, что нам один француз говорил: « У меня  в сердца —  Одесса».  Значит, у него там барышня, наверное, была в Одессе. Он  часто  вставал на четвереньки и  катал  нас на себе.  Вот это я помню.

Помню, что на колючей проволоке одного паренька, он, наверное,  хотел убежать, но  проволока была под током, и вот он долго мертвый на ней висел, не снимали его.

Иногда устраивали нам праздники. Помню, как — то один раз в Рождество устроили немцы в лагере нам праздник для детей. Мы пели хором, и нам деревянные кроватки подарили для игрушек. Вот это я помню.

А  вот  взрослых  строем гоняли в депо, чистить паровозы, приходили   они  уже никакие.

Кормили  нас баландой из брюквы, до сих пор запах даже этой брюквы не могу переносить. Вот  такая кормежка была. Сестра еще ходила в церковь, разрешали ей  в костел ходить. Сестра вспоминает: «Я  встану у дверей, молюсь» ,- но никогда никто ее не выгонял ,видели, что ребенок молится.

В выходной день  нас пускали в город  гулять. Но для  этого маме обязательно нужно было прицепить значок «ост», что означало, что она  — восточный рабочий.

1899. Бабушка по отцу - Мария Семеновна с подругой
Отец Юлии Николаевны — Николай Аркадьевич Траскин

В городе мы могли сфотографироваться, зайти пиво  или  лимонад попить. Больше нас никуда не пускали. И почему -то через Красный крест то ли французы маме помогли ,то ли  узнали, что отец находился   на  французской  территории, но я не помню, сказать не могу.   У  мамы было много фотографий,  но она после войны все сожгла и  значок свой «ост» сожгла тоже. Она боялась: нас же очень преследовали после войны, говорили, что мы в лагерях как предатели были, на работу не брали, сестра старше меня была. Ее вызвали, допрашивали, но  так на Сокол на работу и не взяли. И маму не взяли, маме оставалось несколько месяцев до пенсии, но  на работу не взяли.

Нас освобождала 118 армия.

Я помню, когда война кончилась, вдруг появился наш русский танкист молодой парень. Он  разорвал колючую проволоку и кричит: «Я вас освободил, выходите!!! »

Вот радости -то было,  и тут снова началась стрельба, так долго  стреляли !!! Мы думали, что  опять немцы наступают, а это, оказывается,  кончилась война.

сестра зоя
Юлия Николаевна с сестрой Зоей . 1945 год

А потом ,когда мы стали просится домой, нам сказали, что Ленинград весь разбит. Что ни  одного дома не сохранилось. Куда вы поедете, зачем?… Нам предлагали ехать в Одессу, но мама не согласилась, хотела ехать  только на родину. Вот на родину, в Ленинград  и  приехали мы в сентябре, а отец вернулся раньше, в августе, вернулся больной, весь разбитый, раненый, рука правая была прострелена. Мама все, помню, говорила нам:  « Тише, тише». Отец не соглашался ни лечиться, ничего. В Саблино его 14 ноября в больницу отправили, а  15 ноября он умер.

После войны мы очень мучились и голодали, ели  одни  очистки  да лебеду. И мама отдала меня в город к папиной тетке жить, потому что там карточки давали. Детские карточки, маме –то  здесь только  рабочая карточка давалась, а там  были и детские карточки,  и больше продуктов давали. И вот я там жила у тетки, а у нее муж преподаватель в Суворовском училище.

Им нужно было сохранить жилплощадь. У них была четырехкомнатная квартира. Дядька сначала в Саратове жил, преподавал в училище, а потом приехал сюда, а они блокаду всю прожили тетка с дочкой в Ленинграде. Но сейчас их никого не осталось.

Учились мы с Юлей в одном классе. Закончили  мы третью школу в Никольском.

мама
Мама Юлии Николаевны — Анна Андреевна Траскина

В комсомол нас не брали, ни на работу- никуда не брали. Сестра двоюродная сестра часто нас расспрашивала, что помнишь . Говорила мне, надо было сбежать или что, смешная. Ну, куда же ребенок 9 лет от матери сбежит. И мы боялись долго говорить о том, что были  на оккупированной территории, мама тоже всего боялась. У мамы фотография лагеря была и значок «ост» тоже. Все она сожгла, мы даже не видел. Я у нее спрашивала: « Мама,   зачем ты все сожгла? А она в ответ: «Нет, нет, нет». А когда началось, когда стали искать, кто где был во время войны, мы писали везде, ничего не осталось, у мамы только есть  справка, что  она депортирована через границу, только такая справка.

Так как нас после школы никуда не брали, то я сразу пошла работать в 17 лет, и  по 40 лет отработала на заводе.

Я даже не могу сказать, чтобы что-то радостное  было, все как — то однообразно, помню, мама говорила: « Тише, тише только». Помню, как она не могла налог заплатить, все ведь  заставляли платить после войны. С земли бездетный налог, какой может быть налог с земли? Но пришел, помню, кто описывал имущество. Все смотрел на меня, а у меня было пальтишко сшито из солдатской шинели, и он так на меня смотрел, казалось, что надо было описать и это пальтишко мое последнее.

С земли  брали  25 рублей налога.

Мама, бывало, картошку посадит, которая росла быстрее, а потом говорит: « Давайте, девчонки, быстрее ее выкопаем, чтобы сдать скорее».

Маму заставляли и облигации сдавать, а что она получала — то, двести рублей получала.  И облигации, бывало, заставляли подписывать, а она чуть ли не до расстрела: не буду подписывать, так ее гоняли. А работать  на «Сокол» не брали ее, потому что мы в оккупации были. А когда уже все утихло, она пошла  и заработала свою пенсию, а потом с 51 года на пенсию пошла. Видимо, перенервничала или что, давление у нее подскочило. Я, бывало, говорила: «Никуда ты не пойдешь, заработала пенсию и сиди дома. Никуда не пойдешь, никуда».

Приехали мы, а  дом наш разбит, немцы там держали лошадей, и в нашем доме был бункер,  в потолке пробита дыра. Ужас! А и мы так рады были, что вернулись, что дом цел. Когда привезли нас в Саблино, мама побежала бегом к кладбищу  посмотреть на могилы родителей. Видит, сосенки  стоят, значит, могилы целые.

Дом в основном – то  целый был наш, но разбитый спереди снарядом. Забивала мама  его досками, опилками засыпали, зимой мыши бегали вокруг, вода замерзала, холодно же было.

с папеной роднёй
1946. Никольское. Юлия Николаевна ( внизу) с мамой и родственниками со стороны отца

Я помню, как после войны мы все собирали и лебеду и крапиву, всякую траву, все варили, очистки. С очисток лепешки пекли, клевер мололи.

Помню, мама говорит: « Сходите за опилками». Пошли, принесли мешок опилок, потом на мясорубке их перемололи, а потом добавляли в лебеду и крапиву, чтобы испечь лепешки. Не было муки, нечего  было есть, совсем нечего.

Купила мама двух козлят маленьких, и  сразу — налог. Где масло брать? Так она, подсолнечное масло  купит и переварит,  тогда получается топленое масло, которое надо сдать. Козлята еще сами молока-то нисколько  и не дали, а  5 литров  в год  надо уже  сдать.

Где  же это молоко брать? Брали  у тети Симы Павловой. У неё  брали молоко коровье, чего- то там  добавляли, разбавляли  и как козлиное сдавали.

За каждый кустик,  с каждой яблони  нужно было  налоги платить. Вырубали сады люди.

. И мама говорила: « Вот кончится это время, и будем есть все. Ты не покупай ничего, ни тарелок — ничего,  из банок будем  есть из консервных, только чтобы досыта.

Я помню, как маргарин появился. Привезла она его и ножом поскоблит, а потом в дырочки  хлеба только помажет..

А помню, хлеб на Соколе выпекали, тяжелый такой  он был. Говорю: «Мама, давай хлеб за завтрашний день выкупим, а мама  отвечает: «Что же завтра- то будем есть, да как- нибудь». И ждем, когда сестра старшая сбегает на «Сокол» пешком туда и обратно и принесет этот хлеб.

Мы надеемся, что Вам понравился рассказ. Помогите нам узнать больше и рассказать Вам. Это можно сделать здесь.

 

с сестрой и мамой 1945
1945. Никольское. Юлия Николаевна с сестрой и мамой.

 

Нас поддерживают

ЛООО СП «Центр женских инициатив»
Ленинградская область, г. Тосно, ул. Боярова, д. 16а
Телефон/факс: +7-813-61-3-23-05
Email: wic06@narod.ru

Добавить свою историю

Хотите стать частью проекта и поделиться семейными историями и воспоминаниями о войне и военных годах?

Прислать историю