< Все воспоминания

Сергеева (Шведенкова) Галина Ильинична

Заставка для - Сергеева (Шведенкова) Галина Ильинична

Мы жили недалеко от Магдебурга. Нас поселили в двухэтажном доме. А по соседству жила большая семья у немцев. Были отец, жена, их сын, невестка и маленький мальчик месяца 3-4. Отец и сын — воевали, потому что мама говорила, что видела пиджак у старшего немца, а на нем написано «Киевская швейная фабрика». Но относились они к нам хорошо. Мы маму ревновали очень к маленькому Клаусу. Так звали малыша, а невестку звали Хильда. И мама ей говорила: «Давай, я его буду мыть, как у нас в России». В Германии моют не так — губочкой протирают. А мама сажала его в таз, и малыш плескался и хохотал. А мы не могли понять, как она может его любить? Мы его очень не любили.

Никто из нас не вечен. И ветеранов с каждым годом становится меньше и меньше. Помогите  нам  СОХРАНИТЬ  истории   жизни  и донести их детям.

Помочь можно здесь.

 Я  — Шведенкова Галина Ильинична  1942 года рождения. Моя  мама – Шведенкова Ольга Ивановна 1916 года рождения, а отец —  Шведенков Илья Васильевич 1913 года рождения. Мама —  учитель начальных  классов, папа —  агроном. До 1941 года  мы жили в Пскове. Мама работала в школе, а папа работал в управлении сельского хозяйства. И в июне  1941 года  мы поехали в отпуск в Калининскую область Вышневолоцкого района, а через несколько дней началась война. Мама  же была учительницей, и  у нее был большой отпуск, поэтому мы остались в деревне . А папа, после того как узнал о  начале войны, уехал на велосипеде в районный центр. Псков уже бомбили, и он поехал  сразу  в Москву из Вышнего Волочка. А мама осталась. У мамы было двое детей:  Тамара   1939 года рождения и Юра  1940. Так они и остались  в деревне у бабушки.      Папа сразу же из Москвы попал на Второй Белорусский фронт. Принимал участие в Курской дуге, освобождал Белград, а остальной весь его путь уже по медалям можно проследить: освобождал Варшаву, Берлин.  9 мая он был в Берлине. Рассказывал, что 9 мая  1945 г, когда подписали пакт о перемирии, а это было ночью, все, узнав  о  конце войны, начали палить. Столько людей погибло: от радости стреляли кто куда — порядка не было.

В марте 1942 года я родилась в Калининской области во время войны. Маму, когда война началась,  как и все взрослое население,  отправляли на лесозаготовки.  Поэтому меня мама оставляла с трехлетней Тамарой. Мама говорила,  что таких детей, как я,  можно было десять вырастить. Я вообще не плакала. Вот она рассказывала: придет вечером,  меня возьмет на руки, а у меня  опрелость —  одно мясо было. Она  меня  грудью кормила только утром и вечером.   А  на день оставляла кусок хлеба, завернутый в тряпку,  как в дремучее время, а потом кормила,  когда приходила. Мама говорила,  что я, как  глаза  открою,  так сунуть надо было хлеб  в рот, и все.

Немцев у нас не было. Они дошли до Бологова и по старой дороге пошли на Москву и Калинин, а наша деревня осталась в стороне.

А в 1941 -1942 годах  нас  очень сильно бомбили,  потому что в пяти километрах от нашей деревни был аэродром.  Также оставался колхоз. Дедушка, хотя  и был старым, но он работал в колхозе. А всех молодых отправляли на лесозаготовки. Видимо,  деревня не была в блокаде. Был  организован вывоз  леса куда — то,  раз готовили лес, даже почта приходила тогда  к нам.

вр
Германия, 2 июля 1946. Галина Ильинична с отцом –Ильей Васильевичем Шведенковым

Никто ни за кем не ухаживал. За мной только ухаживали, а остальные сами за собой. Бабушка  и дедушка работали в колхозе день и ночь. А когда начинали бомбить,  все бежали прятаться в лес- деревня стояла  рядом с лесом. Ну, а потом перестали  бегать.  Мама уведет нас  в канаву,  шубой накроет и все. Но немцев ждали, думали,  что   вот – вот они  придут.

Колхоз  наш был маленький,  но все равно выращивали зерно. Выращивали гречиху. И все это опускали в озеро – прятали на всякий  случай, вдруг немцы придут и отберут.  Голубые озера были. Первый слой  зерна намокнет, а дальше зерно  сохраняется   Скот не угоняли, поэтому было молоко в деревне, деревня не голодала. Я не хочу сказать, что жили особенно  хорошо, не было продуктов переработанных,  а вот натуральные были: крупа, греча, зерно. В 1941 году  успели убрать   весь урожай,  поэтому жили  неплохо, не голодали.

В основном сохранились воспоминания  у Тамары. Она рассказывала,  что когда  мы маленькие были, мама варила  нам кашу. Три кружки было каши: желтая, коричневая и в пятнышках. Вот три кружки в печке и  парились. Молоком  гречу заливали, в печку ставили, и  мама уходила на работу.  Мы просыпались, заслонку  печки открывали и доставали эту кашу.  А сверху пенка была, и Томка  все пенки съедала.  Мне не доставалось пенок.  Они  с братом пенки съедали, а меня били, чтобы я молчала.

А потом мама написала письмо Сталину, что ее посылают на лесозаготовки, хотя у нее маленькие дети. И пришел ответ, но ,конечно, не от Сталина. И маму освободили от лесозаготовок. Тогда она пошла работать в  колхоз, а потом перешла на почту. Мама  всю войну  работала почтальоном. Она говорила, что носила похоронки   месяцами —  не могла  людям отдать, а писем писали мало, были  одни похоронки. Нет, она отдаст потом, но не сразу, сначала сама выстрадает. Это легко сейчас говорить,  а тогда это было очень сложно. И так мы жили до конца  войны. Немцы  к нам так и не пришли.

А потом уже в ноябре 1945 года мы поехали в Германию, так  как  папу оставили служить в Германии после войны, и многие жены с детьми поехали туда.  Он был майором. Еще не было ГДР. В 1945 году только поделили Германию на Восточную и Западную. Там же все поделили, и Берлин тоже. Что отец там делал, я  не знаю. Нас привезли  на  поезде «Москва —  Брест – Берлин».

Тамара говорила,  что зрелище было страшное: одно пепелище было кругом, когда по  Белоруссии  ехали. Это был 1945 год. Приехали мы в Берлин. Нас встречал папа, меня  он  тогда в первый раз увидел. Нас было  трое  детей, и все мы были  очень похожи на отца. Когда приехали, все говорили: приехала семья Шведенковых, все были очень похожи друг на друга.

Привезли  и решили нам показать Берлин. Он был весь разрушен, а арка  Бранденбургских ворот была целая. Тамара  рассказывала, что видела эти ворота. А потом мы поехали на место жительства.  Мы жили недалеко от Магдебурга. Нас поселили в двухэтажном доме. А по соседству жила большая семья у немцев. Были отец,  жена, их сын,  невестка и маленький мальчик месяца 3-4. Отец и сын — воевали, потому что мама говорила,  что видела пиджак у  старшего немца, а на нем написано «Киевская швейная фабрика». Но относились они  к нам  хорошо. Мы маму ревновали очень к маленькому Клаусу. Так  звали малыша, а  невестку звали Хильда. И мама  ей говорила: «Давай,  я его буду мыть, как у нас в России». В Германии  моют не так —  губочкой протирают. А мама сажала его в таз, и малыш  плескался  и хохотал. А мы не могли понять,  как она может его любить? Мы его очень не любили.

А потом случилась трагедия: этот  мальчишка в 9 месяцев подавился соской и умер.  Мама так плакала, а мы не  могли маме простить, что она так хорошо к нему относилась.

Комната,  где мы жили, окнами  выходила на кладбище. Немецкое лютеранское,  наверное, кладбище. Меня поражала красота кладбища.  Ровные ряды памятников и очень много цветов. А я — то в деревне жила и такой красоты не видела. Я все время смотрела в это окно. Меня завораживала эта красота. Причем еще поразило то, что когда Клаус умер,  к нам приходил священник и до обеда читал молитву, а потом это же было и на кладбище. До этого я никогда священников и не видела.

В Германии много было  русских офицерских семей, и мы все дружили. И надо сказать,  что мы дружили и с немецкими ребятами. Потому что  иначе, где бы я научилась по- немецки говорить.

Дома с нами постоянно  жил  ординарец. Видимо,  приставлен был или для помощи, или следил, но он был постоянно с нами, его  Василием звали. Он,  наверное,  охранял нас, постоянно с нами был, помогал маме по хозяйству. Хотя он должен был быть рядом  с отцом. Я помню,  что этот Василий очень хорошо играл на гармошке,  а мы сидели и пели: «Эх, сторонка, сторонка родная, солдатскому сердце мила!» Дальше не помню. Было всего три фильма,  которые  привозили в Германию: «Кощей Бессмертный», «Тахир», «Зухра». Меня не брали туда – я  была маленькая.  Тамара с Юркой ходили,  а меня не пускали в клуб.

вр2
Никольская школа, 1949г. Первый класс Первый ряд: Ильинов, Баклагин, Рогов,Пронуздин, Казанков Т., Дмитриев, Сысоев В, Залналидин?, Сергеев Ю., Рогов В., Второй ряд: Михайлова Л., Лебедева Т., Федорова Г., Васильева З., Равилкина Л., Хозяйчикова В., Богданова В., Лидия Николаевна Гозикова, Загорская Г., Ильинова Третий ряд — Сысоев В., Чиведенкова , Ладнев, Федорова, Пранужина Т., Лебедева З., Широкова Л., Варгонов О., Савичев

Немец старший подарил брату Юрке  цветные карандаши. Мы этого не видели,  а Юрка с детства рисовал начать, потом художником стал. Он нарисовал Кремль и подарил немцу. Не знаю, как немец на эту картинку  отреагировал.

А еще мы часто ходили в магазин. Одноэтажное длинное такое здание было. Какие-то деньги отцу давали, и родители  нам покупали игрушки. Игрушки были бумажные, и нам с Юркой таких игрушек хватало на один день. Вот берешь, разворачиваешь, а потом  мы это все разрывали, и на следующий  день мы опять шли в магазин.

Еще были крупные игрушки, типа наших мягких, но они были обтянуты гладкой резиной. Днем я  с ними играла,  а  вечером Юрка   их  разрезал и  смотрел,  что внутри. А внутри были опилки или стружка. Юрка был хулиганистым парнем.

Мама   много нам игрушек покупала, наверное,  жалела, потому что три года мы ничего не видели.

Ну, и  немцы неплохо жили. Вот тут я книгу  недавно читала, что немцы голодали, что русские все у них отобрали. Это неправда. Жили  они  неплохо даже в то время.  Помню, как  в 1945 году на Рождество они  нас угощали шоколадным зайцем. Я такого шоколадного  зайца в следующий раз увидела только в 80-ом году, когда  в Москве была. А  они нас угощали  после страшной войны в  конце 1945 года, когда в России  даже и хлеб – то  по карточкам был. Это я помню.

Днем мы бегали, играли  вместе с немцами, скучали по деревне и просились в Россию.

Когда  Тамаре исполнилось 7 лет, ее отдали в школу, школа была интернатом, учителя русские, а ухаживала немки. Она там и жила в интернате. Тома у нас  была непослушная. Забралась однажды  на дерево посмотреть, далеко ли до России. Так  солдаты  на машине приезжали ее снимать. А мы с Юркой однажды  вообще убежали из дома и заблудились в кукурузном поле. Полк солдат нас искал, а  потом привезли домой.

Жили  мы  очень мирно и  дружно. Надо сказать, никто из местных немцев не обижал нас. Может, со временем притупилось, но,  наверное, все- таки мы их не любили. Мы все жили рядом. Командиром полка был Скрылев.  Но он погиб в 1946 году,  в марте. Подстроена  была автокатастрофа. Говорили, что это устроили  американцы, потому что мы им очень мешали. Короче говоря,  они не очень были довольны тем, что были советские войска в Германии, и вот так вредили. Когда разбился Скрылев,  мы ходили прощаться в  клуб. Я запомнила этот запах хвои, гроба не видела, но помню, что  все плакали. Мы были потрясены, это осталось в памяти. И  из руководства еще погибли офицеры. И тогда наш  49 полк расформировали.  А после этого решили перевести этот полк на Дальний Восток. Папа после ранения подал в отставку, это было  в 1946 году, и мы вернулись на родину к зиме.

Тамара рассказывала,  когда возвращались обратно из Германии,  то на станциях подходили люди,  которые   там жили,  и предлагали продукты, одежду. Но как только переехали границу России, то , наоборот,  стали подходить голодные  чумазые дети  и просили хлеба. Как только двери открывались,  подбегали и просили. Русские жили очень бедно. Я еще запомнила,  когда ехали по Польше,  тоже потрясение было:  нас обстреляли. У нас нары  были, так  нам быстрее велели лечь на пол.  Поезд резко затормозил, и Тома упала  на печку — буржуйку, все обожгла, до сих пор у нее  шрамы.  Поляки  вообще  непонятные: они и с нами, и против нас.

И вот если коротко,  мы часто  говорили с Томой о том, что все — таки немцы после войны жили неплохо, по сравнению с русскими. У нас не было ничего: ни жилья, ни еды — ничего. А они неплохо жили, у них такой нищеты, как у нас, после войны  не было.

Когда мы вернулись в Москву, то папа не поехал на Дальний восток. Ему нужно было лечиться. Его послали на работу в Калининский район, он стал начальником сельского хозяйства. Но он очень сильно болел, и его послали лечиться в госпиталь в Ленинград.

Подлечился, и нас послали в Никольское. В Никольском он был директором совхоза «Дружное». А мы жили в Козлово и  там пошли в школу. Я пошла в первый класс, Тамара — в четвертый класс, а Юрка- в третий. Мы все трое в разные школы ходили — я в Карельскую школу. В первый день пошла, а на второй нет. Я же ничего не понимала по- карельски, а  учительница была карелка  и разговаривала только  на карельском  языке. Почему так,   я не знаю! А в сентябре 1949 года мы уже сюда приехали.

И вот здесь  мы уже и жили, вот у меня фотография с  первого класса. Когда мы приехали сюда из Козлово, мама нас повезла одевать в город. Когда я  росла,  то все время в обносках ходила, книжки мне доставались после Юрки, а Юрка рисовал на полях книжек, и  они были жутко разрисованы .В одежде сначала Тамара ходила, потом Юрка, потом я.  У меня была шуба —  так ни одной волосинки  на ней не было —  вся гладкая.

И вот она нас повезла одеваться. Нам всем купили новое пальто, форму школьную, платья такие коричневые, Юрке тоже купили одежду красивую. И что меня сейчас удивляет: я, наверное,  очень яркие вещи любила. Мне нравились голубые панталончики, которые мне мама купила. И  до того мне  они понравились, что  я специально так села  и сфотографировалась, чтобы они чуть- чуть из – под платья торчали.

Школу мы все  закончили тут. Тамара окончила школу,  поступила в педиатрический институт. Она детский врач. Юрка окончил технический институт, а я -холодильный  институт и стала технологом  молочной промышленности.

Послевоенное Никольское было  большой  деревней, очень бедной. Дома все были заселены. Все теснились, всех пускали, все были добрые и чему- то радовались. Если сделали, например, винегрет,  то все соседи знали, и все вместе ели. Потом в 1951 году мы купили вот этот двухэтажный дом,  в котором и сейчас живем, это  очень старый дом. После войны остался.  В нем жили немцы, на первом этаже тогда была  аптека, на втором- ресторан.

Во время войны за домом были траншеи, воронки,  а  мы там огород копали. Что только не вывозили  мы оттуда, какой-то  мусор,  мы собирали патроны, осколки  и  все это  сдавали. Рядом с нами был дом, там жил такой Порфирий. Он покупал это все. Мы снесем к нему этот мусор, а он нам даст 20 копеек. Мы ириски на эти копейки  покупали. Нужно было собирать эти патроны, потому что земля была вся сплошь  ими усыпана.

А потом, когда заканчивались  школьные занятия, мама  нас отправляла в Калининскую область к бабушке, потому что  на речке в Никольском было  очень много мин, и дети  часто подрывались, когда шли  туда купаться. А учитывая,  что Юрка у нас  очень  озорной был,  и  ему было дело до всего, то она нас отправляла к бабушке.

Так как  аптека была на первом этаже,  там валялись медикаменты, и было много тонких красных трубочек,  видимо, это был нитроглицерин.  Мы кидали  их в костер,  а они взрывались, было интересно. Мама нас ругала, но все равно было очень интересно. Мы и до сих пор находим  в земле патроны и русские, и немецкие, потому что здесь были страшные бои.

Папа не любил о войне говорить. Он писал стихи, и песня у него есть о войне. Стихи очень  сердечные. Может, и не очень  литературные, он же был артиллеристом. У него была песня «Батареец»:

… Артиллеристы, батарейцы,

Выше головы, гвардейцы!

Наше имя- бог войны,

Выше головы, бойцы.

Писал он много, целые  тетрадки были  исписаны. Критики,  конечно, скажут,  что литературного здесь немного,  но в  его стихах все душевное, выстраданное. О войне мало  он  говорил. И мы потом  уже  с Тамарой вспоминали, что    папа работал директором, а  бани у нас не было. Неужели баню он не мог построить для семьи?  Не мог. Так и дом был не отремонтирован, ничего же не было. Он был  настоящим коммунистом, до   самых костей, он   был  искренне  предан коммунистической партии. Он не говорил: «За Родину, за Сталина!!!» Но верил, и мы так были воспитаны.

Когда мы переехали,  папа пошел  работать директором, а  мама не работала. Она пошла на работу,  когда я закончила 10- й класс в 1959 году. Трое детей — куда работать. Держала скот, ходила в школу, была депутатом, была в родительском комитете, очень добрая, честная была.   Когда в Никольское  приехали,  карточек уже не было, но за хлебом ходили в магазин. Покупали не буханками, а там 2-3 кг, и всегда довесок. Любили ходить  на «Сокол» — там пекли  хороший хлеб,  но  белый был редко

А потом,  в 1959 году, мама пошла работать  на «Сокол»,  пенсию зарабатывать. Стаж довоенный  потерялся, но  в школу  она  больше не пошла.

Мама моя родилась в Сестрорецке.  Ее отец  работал мастером на  инструментальном заводе, а бабушка была экономкой у генерала в Петербурге. Их фамилия – Смоленские.  Дом генеральский был  там,  где сейчас ресторан «Москва». Бабушку еще маленький девочкой из Калининской области привезли, и она была экономкой. Бабушка,  можно сказать,  с детства воспитывались в дворянской семье и за всю свою жизнь ни разу не выругалась. Никогда ее не видели   непричесанной. Была аккуратной очень, так же была воспитана наша мама. А вот младшая Альбина уже другая была, день и ночь, она  воспитывалась по-другому.

Когда началась революция, мама же родилась в 1916 году, они вернулись в Калининскую область. Дедушка  был родом из Смоленска, поэтому у него  и фамилия Смоленский. Они поехали сначала с бабушкой в Смоленскую область, но когда  приехали,    увидели, что там даже полов нет, у них только  земляные полы были. Беднота…

А бабушка привыкла жить в комфорте у генерала.  Поэтому они поехали  в Калининскую  губернию, к бабушкиным родным.

Дед у нас  был очень красивый. Бабушка не сказать,  что была красавица, но  у нее было  прекрасное воспитание. А дед  уж очень любил женщин, и бабушка, конечно, страдала от этого. А мама  моя очень красивой женщиной была. Она  сначала закончила ФЗУ, а потом попала  в театральный кружок. Она очень хорошо пела и была руководителем хора еще до войны в Сестрорецке. Она  рассказывала, что ее тогда  исключили из комсомола за то,  что она серьги одела. Ну,  мама у меня очень женщина гордая, она решила,  что это несправедливо и поехала к Кирову, была у него,   и ее восстановили.

Строго раньше было. Даже после войны нам не разрешали в капроновых чулках на танцы ходить. Ходили в простых чулках  и  в платье. Приветствовалось, если на танцы  ходили в школьной форме. Нежелательно было, не дай бог, надеть капроновые чулки. На танцы ходили в простых, и  мама  за этим следила. А Томка постарше  была. Вот она уйдет к Гале Кутузовой, а  я ей должна была  принести одежду.

Помню, что в 9 — ом классе я поправилась, а  то была  все время худая. Помню, как  мы поехали покупать мне туфли. Эти туфли были парусиновые на каблучке. Я была так счастлива!!! Уже  в школе была сменная обувь, и я щеголяла в этих туфельках.

А в 10 классе мы  все вместе песни  пели и  танцевали на большой перемене. Мы  вместе  с мальчиками учились. Ну, они же  переростки все были,  но они все до седьмого класса  доучились, а потом ушли работать. Так многие делали,  нужно было работать- зарплаты были маленькие, да и купить нечего было.

Но мы  семьей жили неплохо. Папа  все- таки   работал  директором. И потом мы питались тем, что давало наше  подсобное хозяйство. У нас был скот: гуси, куры, теленок, молоко было свое. Это мы  сами держали и поэтому  не голодали.

Очень бедно жили  семьи, где не было отцов. Ребят  было много, и матерям  семью прокормить тяжело. Нам в этом плане повезло, хотя папа  наш  был инвалидом. Когда сюда приехали,  ему сделали операцию, удали 2/3 желудка. Он пошел на инвалидность, но продолжал в совхозе работать.  Так прожил он до 78 лет. Он был сам по себе, очень замкнутый, мало  говорил. Да мы и не хотели про войну слушать. Хотели о хорошем  думать, песни все наизусть  знали.

Мы радовались другому: новому платью, любому празднику, всегда хотелось чего-то  нового. Красивого хотелось,  и радовались всему: праздникам-1 мая, 9 мая. Готовились к праздникам. Любили радоваться и умели веселиться. И даже сейчас,  когда мы собираемся, мы можем и  песню спеть и станцевать,

Мы надеемся, что Вам понравился рассказ. Помогите нам узнать больше и рассказать Вам. Это можно сделать здесь

Нас поддерживают

ЛООО СП «Центр женских инициатив»
Ленинградская область, г. Тосно, ул. Боярова, д. 16а
Телефон/факс: +7-813-61-3-23-05
Email: wic06@narod.ru

Добавить свою историю

Хотите стать частью проекта и поделиться семейными историями и воспоминаниями о войне и военных годах?

Прислать историю