< Все воспоминания

Николаева (Низовкина) Галина Федоровна

Заставка для - Николаева (Низовкина) Галина Федоровна

Наши бомбили по ночам, а другой раз и днем налетят, сбросят бомбы и улетят. Вот так все время в страхе и жили. Сначала немцы нас бомбили, а потом наши бомбили. Чудом живы остались — дом ходил ходуном.

Один раз наши в гараж попали. Был этот немецкий гараж построен из досок, там машина их стояла, и все сгорело. Немцы такие озлобленные были, мы думали, что они нас всех расстреляют: «Рус, шейза», — все ходили и приговаривали.

А так изредка днем наши прилетали, как будто узнавали, что где, и улетали. А ночью бомбили здорово. Зенитки немецкие вовсю строчили — огоньки только и было видно. Мы сначала боялись, а потом привыкли к ним. Я лежу уже, а брат долго ходил все, не ложился спать, а мама ему говорила: «Ложись спать, что будет, то и будет. Всех вместе убьют».

Никто из нас не вечен. И ветеранов с каждым годом становится меньше и меньше. Помогите  нам  СОХРАНИТЬ  истории   жизни  и донести их детям.

Помочь можно здесь.

Мою маму звали  Евдокия  Яковлевна.  Она жила  со своим отцом и матерью  в Березовске.  Бабушку мою  , по матери,  Аграфеной  звали, а дедушку – Яковом. Папа у меня —  Низовкин  Федор Михайлович. Прозвище нашей семьи  -Игнатьевы.

Нас у родителей двое было —  я и мой брат Анатолий. Он сейчас живет в городке Фрязино  под  Москвой. Он сейчас  в отставке, на пенсии.

Наш  отец умер до войны, когда  мне было два годика, а брату — пять.

Дома у нас была очень большая  кухня. И еще было две больших комнаты. Мы с братом в одной комнате спали, а  мама  — в другой.  Летом спали на сеновале, мама сдавала комнату на кухне,  а  мы жили  на другой стороне.

В доме была печка русская с плитой. А печка такая была большая, что мы трое помещались на ней спать, вот заберемся  на нее мамка, я и брат. Как хорошо!

До войны нашими соседями  были  Маша с Иосифом Гавриловичем, внучка у них  была Верочка, а с другой стороны  от нас  жили Варламовы, семья у них была из пяти человек.  Помню детей звали Сашка, Надька , Женька  и  Таська.

1
Бабушка Аграфена Иванова с матерью моей дочерью Евдокией Яковлевной Николаевой и со мной (на руках) и братом Анатолием. Шапки, 1934 год ( 2 месяца после смерти отца Федора Николаева).

А когда война началась,  мне было 9 лет. Мне надо было во второй класс идти. В апреле мне исполнилось 9 лет, а в июне война началась.  Тогда только с 8 -ми  лет брали в школу.  Я  один класс закончила, и война началась, а брат закончил  четыре  класса до войны,  в Шапкинской школе учился.

Я не  помню, как о войне объявили. Помню только, что  мама самовар поставила и в марлечке  яички опустила варить.  Думали,  сейчас чайку попьем. Вдруг,  налетела черная туча немецких самолетов, и такая бомбежка началась. Мы побежали прятаться  в окоп. Ужасная была  тогда бомбежка,  очень страшно было.  Вот так мы узнали, что такое  война. Какой месяц  тогда был, не могу сказать, то ли июль, не помню точно. Что  я была,  9 лет всего, разве могу  вспомнить?

Помню, как мы ехали ночью на  колхозной лошади  за реку. Были страшные бомбежки.  Знаю,  что еще три семьи ехали с нами. Там окопы  выкопали, а потом смотрим:  над  деревней  зарево. Тут  с ума все сошли, решили, что Шапки все горят. А это  за колхозным полем был такой большой амбар, туда складывали снопы. Раньше  в снопах зерно хранили, вот зерно  и горело. А горело  так, что  все Шапки было из- за реки видно.  Зарево  красное  стояло. Думали,  что Шапки сгорели, а  это рига горела колхозная.

Утром  женщины, кто посмелее,  пошли в Шапки, а немцы уже  там  ходят.

Наши бабы  и говорят: «О, поглядите –ка, немцы такие же люди,  как и русские». Помню, раньше  же  говорили, что  они с рогами и все такое, мы так и думали, что они страшные, как звери.

И вот один  немец  воду  из колодца  черпал, и с ним офицер рядом стоял. Этот офицер  по-немецки что-то сказал  солдату,  а тот спрашивает   по – русски  у женщин: «Вы где находитесь?»

—  Мы в лесу! – говорят.

-А почему?

—  А потому,  что бомбили вы сильно. Мы испугались и уехали.

А офицер опять говорит,  а второй переводит: «Идите и скажите мирному населению,  пусть возвращаются по домам. Мы не тронем, а если не вернутся, то мы будем бомбить и расстреливать».

Ну,  все, конечно, обрадовались, что домой можно вернуться. Пришли домой, а у нас ни одного стекла в доме нет- все выбито. Мы на печке у тети Фроси Дорониной, у соседки,  долго  жили. У нее трое детей было: Толя, Валя  и Петя.  Мы  все вместе у них на печке и жили. А потом немцы спрашивают: «А где же хозяйка этого дома?» Ну и рассказали. Они и говорят: «Переходите в свой дом,  мы вас не тронем».

Вот мы перешли  в свой дом,  немцы у нас поселились в большой комнате, а мы в маленькой жили.

Сначала их,  по- моему,  было двое. Офицер и денщик. Денщик  привозил на мотоцикле во фляге еду  каждый день. Вот так они жили и питались. А бывало, когда у них оставалось  из еды  что-то, то  скажут: «Заберите детям,  только вымойте флягу, в которой еда была».

Один из них был  поляком и по- нашему  говорил, но плохо.  Они какое-то время у нас пожили, а потом  на  фронт уехали. А потом к нам конюхов поселили.  У мамы был большой хлев,  там  13 лошадей стояло немецких. Лошади  сами  толстые,  хвосты у них короткие, породу не знаю. Конюхи эти  нам иногда  овса давали. Мамка,  бывало,  пойдет к тете Люсе  Егоровой,  насушит  зерна, намелет муки. Вот так мы и жили. Хорошего, конечно, ничего не было.

А потом нас согнали в один дом, немцы отдельно, а мирное население в отдельный дом. Столько  там  было народу!!!  У Варламовых было  пять человек детей, с Березовки маминого брата семья, мамина сестра тетя Нюша с двумя детьми, потом с Порховского семья.

Помню,  один  мальчишка был  маленький,  его посадят на печку, а он все кричит: «Мама, хлеба, мама, хлеба, мама, хлеба!» А мамка пойдет,  картошки натрет и этим покормит.  Вшей у нас  было много.

У тети Вали была баня. Где-то в  низине  она, помню, стояла. Но купались мы там  очень редко, потому что боялись. Наши бомбили по ночам, а другой раз и днем  налетят, сбросят бомбы и улетят. Вот так все время  в страхе  и  жили. Сначала немцы  нас  бомбили, а потом  наши бомбили. Чудом живы остались —  дом ходил ходуном.

Один раз  наши в гараж попали. Был этот немецкий гараж построен  из досок, там машина их  стояла, и все сгорело. Немцы такие озлобленные были, мы думали, что они нас всех расстреляют: «Рус, шейза», — все ходили и приговаривали.

А так изредка  днем  наши прилетали,  как будто узнавали,  что где,  и улетали. А ночью бомбили здорово. Зенитки немецкие  вовсю строчили —  огоньки только и  было видно. Мы сначала боялись, а потом привыкли к ним. Я лежу уже, а брат долго ходил все, не ложился спать, а мама ему говорила: «Ложись спать,  что будет, то и  будет. Всех вместе убьют».

Дядя Федя Варламов тоже с братом  ночью ходил  и не ложился спать.  Он потом умер. Их заставили спирт грузить в бутылках, а они возьми его  и выпей. Сразу тогда 13  человек умерло. Чудо,  что мы живы остались, я все удивляюсь. Еще ладно,  что у нас было мало партизан.

2
Дом семьи Николаевых в Шапках, построен ~ в 1928 году. В окне Толя Николаев и дачники Лена и Котя.(Современный адрес участка Северная, 18). Довоенного адреса я не знаю, почтальон дядя Степа знал всех жителей по фамилиям

Я видела только,  как  дядю Федю повесили.  Его дом был подальше  от нас.  Он  жил  вместе с  тетей Грушей,  повесили  его немцы прямо  перед окошком жены. И он там висел, а младший  сын Витя был еще не в армии,  только старший был в Морфлоте. Дядя Федя  долго висел, а потом и жена  его умерла от переживания. Они жили хорошо все время, а за что его повесили, не знаю.

А потом и председателя сельсовета тоже повесили, только не помню,  вроде не в Шапках, а где- то на хуторе. Несколько человек расстреляли.

Помню,  староста Федор Абрашенков  все приходил к нам и требовал: «Отдай мужиковы валенки!» А мамка говорит: «Нет таких!».

«Вот если не отдашь,  найдем  и повесим тебя!»

Брат мой ,еще мальчишка совсем, говорил ему: «Дядя Федя!  На,  я сниму с моих ног валенки  и тебе отдам. Только не трогай мамку!» Плакал. И ведь несколько раз староста приходил к нам, все валенки требовал: «Отдай  валенки,  да отдай. Немцам на фронт надо!»

Их семья после войны сюда и не приехала.

Еще полицейский Колескин  был,  я его тоже помню, а Абрашенков —  был старостой. Какой  был гад! Приходил  и  все забирал в комендатуру.  Все стулья у нас забрал.

Мы, дети, боялись бомбежки и особенно далеко отходить от дома не решались. Для игры собирали немецкие пачки  из-под сигарет. А так, какая тут игра, целый дом народу у нас был. В наш дом все поселились, и мамина сестра, и тетя Оля —  маминого брата жена с детьми. Это только свои, а еще помимо них  много семей жило.

Маму  немцы заставляли работать.  Сначала на дороге работала, а потом  на Вериговской дороге был у немцев навес  сделан, и они  заставляли наших женщин  стирать. С фронта привозили белье, и  многие  женщины стирали  немецкое  белье, и мама тоже стирала.

Брата Толю  тоже  на дорогу  гоняли. А потом он ходил  туда,  где кухня немецкая приедет, просился на работу дрова колоть. Дров наколет, а его за это  покормят. А я ходила побираться к немцам. Как только кухня приедет,  там детворы уйма уже  стоит.  Немцам раздают обед, и  хорошо, если остатков  тебе нальют,  а ,бывало, и прогоняли.

Помню военнопленных. Тут домик стоял, а вот у забора  черная смородина была. Я стою, ем, вижу : их гонят . Они просят: «Девочка,  дай мне хоть ягодку!!!» Я наберу,  хочу подать,  а часовой  мне: « Шейза, рус, не смей давать, а то застрелю».

Они ,бедные, идти не могут, а их гонят! Кто не может  идти, прикладом бьют. Эти  изверги,  что они творили!  Наши пленные за проволокой  жили. Не помню,  было здание для них  или нет, в низине  они  жили. На работу  их ведут,  а они с ног  валятся.  Они  же голодные,  есть  им не давали ничего.  Многие сбегали, а кого и расстреливали. Немцы  голодом их морили, а работать заставляли. Тощие,  идут  и падают. Страшно смотреть, и никакого к ним не подпускали, сразу расстреляют,  если подойдешь. Гады , изверги  эти немцы , что они  творили! Это не люди!

3
Шапки.~1935 год. Толя Николаев( первый слева) и дачники Лена и Котя играют в рюхи. В правом углу виден дом Полины Варламовой

А потом нас  немцы  стали увозить.  Подгоняли немецкую повозку и три семьи  сажали на повозку.  Сначала довезли до Любани,  высадили в школу  какую- то, и мы там пробыли целую неделю. Потом подогнали эшелон телячий, и нас всех туда погрузили. И повезли нас.  Везут, везут, остановят. А бабы наши  выскочат, что-то подогреют на костре, а то и не успеют и котелок оставят. Нам же ничего не объявляли, где будет стоянка, а другой раз и не было  остановок,  везут потихоньку,  то остановят, то  опять везут. И вот привезли нас в городок Балушка  в Латвии и высадили.  Мне  лет 10-ть было уже,  а может, и  11-ть.

Привезли нас, и мы  сидели,  каждый по своим углам. Из нас  выбирали рабочую силу и увозили. Паспорта нам еще синие такие давали, делали в паспорте отпечаток пальца указательного и давали нам эти паспорта.

И  вот всех разобрали,  а мы все сидим и сидим. Я небольшая была  да и брат тоже.  Брату уже лет 14 было,  наверное. И тут подъехал военнопленный Степан с Украины. «Ну что,  поедем к нам?»

Мамка говорит: «А куда?»

— Да к хозяйке!

Приехали туда, а там хозяйка дома и мальчик. Он  у нее был такой  же,  как  и я.  Рулис его звали.

А муж —  тракторист.  Его и дома не бывало, все время на работе  —  молотить по хуторам ездил, латыши помногу сажали зерна.

Когда мы приехали,  хозяйка  латышка по-русски говорит: « Сейчас я вас покормлю!» И варит кашу из простого размола муки. А Толя, мой брат, смотрит  и говорит: «Хозяйка, а  вы кому варите? Мы такую кашу не варили, мы такую только свиньям делали!».

А она говорит: «Сейчас попробуете!»  Шпик нарезала, в чашечку вылила, и говорит: «Делайте луночку и кладите сало». Мне понравилось, мы   с дороги- то голодные приехали. Комнату нам хорошую дали. Помню, рано утром  мамка спит, а Степа- военнопленный  подходит  к ней и говорит : «Дуся,  вставай,  в Латвии так долго не спят. Надо корову доить!» И вот мама идет доить корову.

Но мы недолго там,  правда, прожили. Хозяйка маме однажды   говорит:  «Дуся,  ищите себе другого хозяина,  нам работники не нужны. У меня муж тракторист, и Степа работник есть, нам  больше  работников  не нужно».

 

4
Послевоенный дом Евдокии Яковлевны и Галины Федоровны Николаевых. Северная, 16

Мама пошла искать другого хозяина, пришла к Бурковскому, и он нас взял. Вот мы там  и жили у него.  У него был небольшой дом, но  комнату нам дали отдельную. Мы там  у него работали.   Мама коров доила и свиней кормила. Я летом свиней пасла. Хозяин вставал рано: выпустит овец и свиней и  в окошко  мне  кричит: «Галя, вставай!»  Я встану и  гоню  свиней через речку, а они  идут, хрюкают.  Там была такая грязь: овцы щипали траву, а свиньи рыли копытами землю. А когда  жарко  — овцы в горох, а свиньи в речку. Господи,  я их выгоняю, а у свиней  клыки  большие,  как начнут на меня  нападать, я  едва отмашусь от них.  Потом как-то уложу их ,лягу в эту грязь животом  и  начинаю рыдать : домой хочу, в Россию!!! Так плачу!!! У нас же так не работали  дети,  только  играли. А мне каждый день надо вставать в пять  утра, и  когда не надо пасти овец, то  на молотилку  отправляли. Туда с разных хуторов ребята ходили, и нас посылали мякину отбирать.  А потом я спрашиваю: «Можно попробовать  снопы  пускать в молотилку?»

«А попробуй!»

И вот я забираюсь наверх —  молотилка-то высокая,  а я  худенькая. Как начну снопы пускать  — зерно другой раз  мне  в  лицо бросается. Все  смеются.

Да, я всюду наработалась. Теперь — то молодежь ничего не знает, а мы всего нагляделись. Бывало,  идешь,  а они тебе: «Тэ крэвэты!». Это русские,  значит, идут, русские идут.

Помню, как наши пришли. Я тогда пасла овец и свиней, смотрю:  солдаты  наши ходят.  Они пришли внезапно и днем!  Я  по этой грязной речки подбежала к ним, обняла и  так заплакала, что остановиться не могла.  Поверить не могла, что освободили.  Потом разговорились,  кто мы,  откуда ,  а солдаты  говорят: «Мы проходили Шапки.  Все сгорело».

И вот  мы после войны  сразу и не поехали обратно. Мама говорит: «Куда мы приедем на чистое поле. Поесть нечего,  жить негде, у кого мужики- то есть, то они  хоть  что- то сделают, а мы что?»

Вот в Латвии  мы  еще пожили,  там совхозы потом сделали, и мамка там работала. А я пошла в 14  лет во второй класс. Неделями жила  при школе, а домой ходила только  по выходным. До станции нужно было идти четыре километра, а потом  еще  надо 25 км ехать по узкоколейке, поезд такой ходил. Иду,  бывало, темно, страшно! Когда снегу нет,  по узкоколейке нормально идти. А  в другой раз,  когда снега наметет, мы, бывало,  с продуктами на неделю идем пешком с ношей  25 км. Поезд не ходил, а в субботу надо отпрашиваться,  чтобы успеть на поезд. Так, когда  закончила 2-ой класс, сказала: «Больше не пойду-намучилась я».

6
Шапкинские почтальоны. М.Михайлова, К.Орехова, Г.Низовкина

В 1955 году  мы вернулись в Шапки. Мама в Латвии в совхозе дояркой работала, уже на  новый хутор перешла. И однажды ее отправили с коровами в Россию. Приехала она  домой посмотреть, видит, что уже Шапки отстроены. Тогда  мама  здесь купила времянку на снос, потом эту времянку перенесли в карьер, а потом  мать услышала,  что на нашем участке продается дом. Мама была молодец, все везде узнавала. Она сюда приехала и  устроилась в интернате в школе работать. Она там для людей и стирала, и готовила, и  ночевала там с ними. Мама сумела продать дом,  который в карьере построила. Продала дом в карьере за 25 тысяч,  а здесь  дом купила за 30 тысяч. Я так радовалась, все перекрестила — так была рада. Ведь  мы жили в школе, она в интернате работала,  а я была в комнате там же. Летом  мы в сарае  жили вместе с курами. И когда перешли в свой дом, очень радовались.

Наш  дом на колхозной земле был,  поэтому  надо было  идти  работать в колхоз. Меня  уже приняли туда,  и вдруг Павел Григорьевич ищет почтальона. Он приходит к нам и говорит: «Нет ли  у вас кого?» Мама говорит: « Дочка есть, но ей надо в колхоз идти работать, потому что дом стоит на колхозной земле». Он говорит: «Сейчас  схожу,  договорюсь!» Договорился, чтобы я на почте работала. Я пошла на почту работать, сначала не знала,  как  что  делать, как раскладывать эти газеты. Бывало, начинаю вытаскивать газеты, а  они у меня по ветру летят. Прихожу к начальству и говорю: «Не буду работать, да что такое,  все разлетается,  рвется». Павел Григорьевич  почтальонов  спрашивает: «Почему не показали,  как надо?» Ну, они мне показали все, но долго я еще с  этими  газетами  мучилась.

5
здании старой почты на Советской улице.1960-е годы. во : Мария Михайлова, Галина (Низовкина), Клавдия Орехова

Со мной  работали  Клава Орехова, Маша была с Ерзуново, а я третья была.  Мой участок  в Староселье  и  в Шапках  был.  Я  вот, бывало,  пойду почту вытаскивать у магазина,  иду через кладбище в поселок, там же была почта. Нервничаю,  когда почту привезут, газеты выдают, пенсию. Иду в Староселье,  обслужу всех, потом иду через родник в Шапки. А сколько было корреспонденции этой – просто  ужас! Журналы: «Здоровье», «Крестьянка» — полно всего,  люди много всего выписывали. Иду в Шапки,  разнесу и потом домой.

Оклад  мой  был 50 рублей. Это тогда большие деньги были. А в школе  я  за 27 рублей работала. Я так рада была. Вот я и зажила тогда. Много очень газет было, а как  праздник,  телеграммы  разносила. Люди,  бывало,  празднуют, а я  все хожу,  разношу: телеграммы, открытки. Такая сумка  тяжелая, и  у меня стало сердце болеть. Проработала почтальоном лет  пять или шесть. А потом ушла и работала сначала в кочегарке, потом  в Колпино, в охране,  потом на станцию перешла в кочегарку,  потом стрелочницей работала — 13 лет на железной дороге проработала

Мы надеемся, что Вам понравился рассказ. Помогите нам узнать больше и рассказать Вам. Это можно сделать здесь.

Нас поддерживают

ЛООО СП «Центр женских инициатив»
Ленинградская область, г. Тосно, ул. Боярова, д. 16а
Телефон/факс: +7-813-61-3-23-05
Email: wic06@narod.ru

Добавить свою историю

Хотите стать частью проекта и поделиться семейными историями и воспоминаниями о войне и военных годах?

Прислать историю