< Все воспоминания

Максимова (Медведева) Валентина Николаевна

Заставка для - Максимова (Медведева) Валентина Николаевна

Отец прятался сначала на чердаке от немцев. Но его все равно нашли. Молодой мужчина — его сразу забрали. Не только нашего папу, но и многих никольских мужчин забрали и отправили в Гатчину. Там был как раз лагерь для военнопленных, и их там оставили. И вот одного никольского дядьку, который нас знал, выпустили. Он был туберкулезный, а немцы, видимо, боялись инфекции. И он нам рассказывал, что он отца звал с собой : «Коля, пойдем!». А папа уже лежал, он полный такой был, и уже встать не мог. Отец сказал, что не может встать. И домой не пришел. И так он, наверное, и умер, а может и не умер, живого закопали. Там же их много было, так что папы у нас нет очень давно.

Никто из нас не вечен. И ветеранов с каждым годом становится меньше и меньше. Помогите  нам  СОХРАНИТЬ  истории   жизни  и донести их детям.

Помочь можно здесь.

Меня зовут  Максимова (Медведева) Валентина Николаевна.

Мои родители родились в Ярославской области, правда,  не знаю, в какой деревне. Папу звали  Медведев Николай Васильевич, а маму — Медведева Евдокия Васильевна. Они оба с 1901 года.

В колхозе папа мало работал, потому что 1935 году раскулачивание началось,  и он уехал вот сюда,  в Никольское, в 1936 году  и стал работать на заводе  Виннера.

Мне было восемь лет, когда мы приехали в Никольское. Папа раньше уехал  из деревни,  а потом нас вызвал. А нас, детей,  было трое. Я, сестра старшая Галина , она  в прошлом году умерла, и брат еще был, но брата тоже  уже нет. Ну, приехали, и я пошла в школу.

Никольского как такового тут не было.  Были бараки, домов не было,  деревню эту селом  называли. Там мы  сначала жили  в бараках.

Барак  — это одноэтажное здание, длинный коридор и комнаты вдоль коридора,  общая кухня. Я не помню, сколько комнат было, но порядочно, комнат  7, наверное,  по обе стороны  длинного коридора. Я помню, когда  маму уволили по сокращению штатов, то нас из этого общежития выселили. И мы  пошли  жить на частную  квартиру в деревню. Где сейчас Первомайка,  там была деревня Воскресенская. Выселили  нас,  потому что один человек не  работал на заводе, по сокращению был уволен — вот такие были порядки. Помню, что  мы  платили за эту комнату 20 рублей. По тем временам это было очень дорого, а комната маленькая была. Вот в это время как раз война началась.

Помню первый день войны. По радио объявили,  что началась война,  что фашисты напали на нас. Они же неожиданно напали.  А потом  помню, как немцы в Никольское  28 августа  пришли. Помню, как  шагали они по Никольскому. У них  так  сапоги  стучали, идут,  говорят в нос, а мы выскакиваем и смотрим на них.  Но  они нас не трогали. Завод наш  был уже эвакуирован  в Куйбышев. Ничего не было там.

Коммунисты и евреи накануне все уехали из Никольского, остались только  рабочие.  Но одна еврейская семья осталась: «А нас, —  они говорят, — не тронут, мы бедные!» Но они тронули:  посадили на телегу, повезли в лес и расстреляли с детьми. Евреев они не любили. Вот так.

Отца нашего сразу же забрали. Ему было 40 лет. Он в тот  день, когда в Никольское пришли немцы,  был выходной как раз. А мама говорит: «Давай, Коля,  я сама поеду и получку твою получу на Ижорском заводе». Она тоже  на Ижорском работала.  Это был военный завод, мама  там  работала подсобницей. Ну,  поехала ( продукты были тогда еще по карточкам)  продукты выкупила и побежала  к нам. Поезда-то не ходили. Пешком с Ижорского надо было идти. А нас четверо здесь, вот  она  и неслась к нам.

Отец прятался сначала на чердаке от немцев. Но его все равно нашли. Молодой мужчина  — его сразу  забрали. Не только нашего папу,  но  и многих никольских мужчин забрали  и  отправили в Гатчину. Там был как раз лагерь для военнопленных, и их там оставили. И вот одного никольского дядьку, который нас знал,  выпустили. Он был туберкулезный, а немцы, видимо, боялись  инфекции. И он нам рассказывал, что он отца звал с собой : «Коля, пойдем!». А  папа  уже лежал, он полный такой был,  и  уже встать не мог. Отец сказал, что  не может встать. И домой не пришел. И так  он,  наверное,  и умер, а может и не умер, живого закопали. Там же их много было, так что папы у нас нет очень давно.

Ну, а мама с нами была. Ну, короче говоря, мы жили помаленьку, а раз коммунисты ушли , то осталось жилье в  поселке  Никольское. Ну, мы со своими вещами и вернулись, правда, в другой барак. Это был дом  на три комнаты, но он был разделен на две части: с одной стороны вход и с другой стороны вход. В одной комнате  ютились две семьи русских, а две комнаты занимали немцы. В одной  комнате  у них была комендатура, где  они документы оформляли. Она была всегда занята. Сидели там писари и что-то писали.

Помню, как одного раненого немца привезли и положили в коридор. Я до сих пор не забуду,  как он стонал, как он кричал, и никто к нему не подходил.  А кто подойдет, кроме немцев. У нас же не было ни врачей —  никого. И он так и умер.

Еще помню,  у меня  был маленький  брат  1939 года рождения, ему было 2,5 года. Помню, как он плакал, видимо, заболел, а врачей же не было. И вот он все плакал. Вдруг заходит офицер и спрашивает: «Почему он у вас плачет? Он кушать хочет?» — спрашивает офицер, а мы говорим: «Да!». И вот офицер  берет бумажку и пишет  записку. А у немцев  на колесах стояли кухни, и офицер говорит: «Вот идите туда, и вам дадут  продукты». Мы и пошли  к  кухням на колесах,  и они нам дали для ребенка продукты. Но  ребенок потом все равно  умер. Мы его у церкви похоронили в Никольском.

Мы работали все. И подростки работали,  и я. Где школа двухэтажная в Никольском,    там  немцы нас собирали, ставили в шеренгу и  распределяли,  кого куда надо брать на работу.  Вот,    например, приходят немцы и  ведут  нас или в комнате убирать, или что-то  другое делать, постирать, например. Ну, мы  были рабы,  сами понимаете.

Когда  война началась,  мне было 12 лет. И мы  все должны были на них  работать. Вот, например, у  завода «Сокол» взрослые люди спиливали высокие деревья, а  мы обрубали сучья и прокладывали немцам дорогу от Сокола до Мги. Там она до сих пор сохранилась. У нас был обычный рабочий день. Мы работали  часов  по  восемь  в день.

Помню,  обед был. Нам они давали по кусочку хлеба, ну конечно, не нашего, у них хлеб всегда плохой был. На четыре части буханочку делили и варили в большом котле баланду. А баланда — это мука заваренная и горох на дне.

И там над нами еще  были наших два человека: одного звали  Сашкой, а другого -Лукас. Вот они были  очень  преданы  немцам. Я однажды  на развозку опоздала, а один из них  мне  сапогом дал под зад. Вот  и такие были  среди наших. Потом одна женщина,  Королева тетя Нюра,  в лесу,  где они работали, кирку  оставила. И немцы  приказали дать  ей пять розог, так вот  немец бить ее  не стал, а вот русский полицай взял плетку и выпорол ее.  Вот так было.

Ну,  конечно, немцы не любили,  когда у них воруют, они за это  просто вешали. Они повесили многих ребят и  нас собирали смотреть на это. У той школы,  где я училась,  место определенное для виселиц  было.  Перед ней было  двухэтажное здание.  Комендатура там была  или  гестапо,  не знаю.

Ни магазинов не было, ни торговли —  ничего. Магазины разворовали,  как только немцы подходить стали, мародерство страшное  было. Немцы пришли к нам в августе. Но,  видимо, на полях что- то  еще было. Колхозов уже не было и работников не было.

Маскировка у нас  на окнах была: свет закрывали, потому что бомбили. Вообще-то  тут самый фронт и был.  И  снаряды  взрывались постоянно, поэтому тут народу очень  много погибло.

Никаких школ не было. Церковь тоже была закрыта,  она даже при советской власти не существовала. А немцы,  кстати, в церкви сделали конюшню, они там коней держали. В 1944 году ее разбили.  Церковь красивая была очень. Вот там мы как раз мальчика нашего похоронили, возле церкви вырыли могилку.

Помню, с партизанами  у нас встреча была. Мы однажды ходили в лес, все  ягоды там собирали, и вдруг  к нам навстречу выходят люди наши. И видно,  что один из них еврей. И вот,  я помню,  тетя Нюра Шилина говорит: «А куда вы идете? Здесь же немцы!» Вы знаете,  они так растерялись,  и вот куда они делись, я не знаю. А взрослые женщины, которые были с нами, говорят: «Если только вы попадетесь, сразу вас расстреляют». А может, эти люди и не партизаны даже  были.  Из оружия у них ничего не было. Такой вот был единственный случай

Госпиталь немецкий был в Никольском там,   где сейчас  наша администрация. Мы к ним   часто ходили. Раненых много было немцев, и  вот ходили мы туда  попрошайничать. Они нам объедки свои давали:   еду свою  не доедят и  объедки  нам отдавали. Мы  из котелков выльем себе еду, а мыть  на речку пойдем — тут же нет водопровода-  или  в корыте   мыли, а потом обратно им несем.

А немцев хоронили  по эту сторону горы. Березовый крест и сверху каска. Мы часто   из своего  окошка смотрели, как они привозили их на телеге с фронта, рыли яму и всех туда складывали.

Потом пришел  дядя Миша -староста. Его  немцы  старостой выбрали. Он пришел и говорит: «Собирайтесь!». А мы говорим: «Куда?» А он говорит: «Я не знаю, не берите ничего лишнего, берите все необходимое. Приказ есть!»

Собрались к школе что ли, точно не могу сказать,  и потом до Саблино пешком  шли. Я помню, у немцев были такие фанерные, как лодки, волокуши. Мы  на эти волокуши положили все свое добро и до станции Саблино шли пешком. Ну а потом нас посадили  в поезд. Целый состав был людей .

В Саблино посадили в телячьи вагоны и повезли, а куда, мы не знаем. Мы  ехали  долго, с остановками. Едем — едем, потом  стоит поезд долго — долго, потом опять едем. Ну, вот везли нас ,  везли  и  довезли до Малосковца. Это, не доезжая до Эстонии, станция узловая: здесь Россия- там Эстония.

В Малосковце  был детский дом в двухэтажном здании. Рядом — деревни  Остроговица и  Хатыница. Меня в няньки подрядили с ребятишками сидеть, и вот я сидела у чухонцев. Я  решила,  что они чухонцы, потому что у них на ногах такие кожаные тапки  были. А моя сестра  Галя была постарше,  так  она работала  на  сланцевом карьере. Мы там пробыли немного.

В 1943 году нас увезли  в Эстонию, на   станцию Тамсолу,  в  15 километрах  от города Тапа или Тапса. Я помню,  что его сильно бомбили. Там на сланцевом открытом карьере мы работали. Сланец для топки годится,  он слоями в земле  залегает. Рабочие бурили, делали скважину, клали туда взрывчатку, взрывали , и  камни разлетались. А потом мы камни те,  которые нам под силу,  клали в вагонетку.  Вагонеточка  опрокидывается туда и сюда на каких-то там крючках. Там была узкоколейка, вагонетки по ней ходили, а  возили сланец куда — то на станцию.  И,  видимо, в вагоны грузили.

Жили мы в бараке,  было четыре барака одноэтажных, и жили там  люди разных национальностей: русские, французы, голландцы, бельгийцы, поляки, чехи. Все там жили, и все там же работали. Все эти люди были  с оккупированных территорий.

Ребята с нашими взрослыми девчонками крутили любовь.  Правда, двое мальчишек хотели убежать, но их поймали. Им уже лет по  15 было. Немцы  их увели куда — то в лес  и расстреляли.

А потом, это был  уже 1944 год,  сентябрь месяц,  нас освободила Красная Армия. Пришли наши войска, и нас освободили. Факт в том, что они пришли,  а немцев уже там не было. И эстонцы тоже в лес убежали. Они нас боялись,  эстонцы. Они оставили свои дома и ушли в лес. А потом стали помаленьку возвращаться.  Наши их не трогали, а чего их трогать — то. Не трогали. Благодаря  эстонцам  мы, может быть, и выжили.

Немцы на шахте  нам давали выходной  день в  воскресенье. И мы шли к эстонцам, работали на поля. У них же  у всех было большое хозяйство: много коров, много свиней, много полей засаженных, и им нужны были работники. И мы у них работали, а они нас кормили. Наварят нам картошки, сала дадут, но деньги, конечно, не давали, а нам они и не нужны были — в магазин- то мы не ходили.

И там 71 человек наших солдат русских погибло.  Была,  наверное, стычка какая-то.  И там похоронили  их  .

Когда наши пришли,  так мы уже сами были хозяева. А потом приехала  какая-то женщина, и нас обратно в телячьи вагоны  разместили  и  оттуда увозить стали.

А эстонцы нас оставляли, мы же для них  дармовой рабочей силой были. Мама молодая  еще была, да  и мы подростки- все рабочие. И они нам говорили: «Мы вам дадим домик. Мы вам дадим корову, и вы будете у нас работать.  И будете жить».  А мы: «Нет. Ну, зачем мы  тут оставаться будем, мы на Родину хотим!»

Но приехали мы  сначала не в Никольское, а привезли нас в Чудово. И мы там строили вокзал. Ну,  я- то не очень строила,  а вот мама и сестра строили. Мы тогда  очень бедно жили. Вроде  бы  даже по миру ходили, побирались. Война была,  все разрушено. Мама и сестра строили вокзал, а когда вокзал построили,  нас отправили в Вологодскую область, и  там мы тоже строили железную дорогу. Опять мама с Галей работали,  а  насчет  меня хотели,  чтобы я в магазин  шла торговать. А я говорю,  смогу ли   торговать-то?  И отказалась. Я пошла в школу,  а мне уже было много лет.  Я в Никольском до войны только  пять классов  закончила. Это  было белое здание двухэтажное. Но,  говорят, она сейчас закрыта. Учительницу мою первую звали Анна Тимофеевна,  а фамилию её я забыла.

В Чудово мы  жили в бане какой-то. А  потом я уехала в деревню в Ярославскую область к бабушке, потом  вернулась  к маме. Когда объявили о победе,  мы жили в Вологодской области. Нас оттуда на Карельский перешеек увезли. Мы там жили на  станции Карлахти. Сейчас эта станция называется Кузнечное,  мы на гранитном карьере работали. И назывались мы   метростроевцами. Камень этот,  гранит,  добывали для нашего метро ленинградского. Там я вышла замуж в 19 лет, а в 20 лет я родила дочку, которой сейчас 64 года.

А  знаете, как это войну пережить. Все время голодали. У мужа мама работала пекарем.  Вот  я и  думала:   «Ну ,  хоть сейчас  хлебушка поем».

Приехали мы  сюда,  в Никольское, в  1950 году  с Карельского перешейка. Уже Тане было 10 месяцев, а в  1951 году у меня родилась вторая девочка. Я даже не успела на работу оформиться. Но со мной жила мама. Она мне помогла,  вырастила их. И все  было  хорошо, но  в  1957 году мы с мужем разошлись. Он драться начал, ревновал меня, а к кому, не знаю. Все это  по пьянке,  потом прощения просил: «Я дурак был пьяный!».

А я ему говорю: «Раз ты дурак, так сам бы об стенку головой и стукался, чего ты меня — то бьешь!» Ну не докажешь же, правильно. Ну, вот четыре раза это  случилось, а потом я ему не простила. Мои  девчонки маленькие кричат: «Папа, не трогай маму!» Я ему говорю: «Ты же мне дураками детей-то сделаешь!».

Мы уже  и дом в Перевозе построили. Построили дом, ну там я  вырастила и  выучила  своих дочерей. Одна у меня педагог, вторая врач. Вот вырастила одна двоих,  потому что труженица, до сих пор тружусь.

Мы надеемся, что Вам понравился рассказ. Помогите нам узнать больше и рассказать Вам. Это можно сделать здесь.

Нас поддерживают

ЛООО СП «Центр женских инициатив»
Ленинградская область, г. Тосно, ул. Боярова, д. 16а
Телефон/факс: +7-813-61-3-23-05
Email: wic06@narod.ru

Добавить свою историю

Хотите стать частью проекта и поделиться семейными историями и воспоминаниями о войне и военных годах?

Прислать историю