< Все воспоминания

Боченкова (Скворцова) Роза Михайловна

Заставка для - Боченкова (Скворцова) Роза Михайловна

Еще на заводе нас работать заставляли. Столько нужно чушек положить! А я маленькая — мне не положить. Так немец скажет: «Иди туда, пройди!» И он сам наложит. Помогал мне. Чтобы норму выполняла. Если не выполнишь — то бьют тут же плетью. Я говорю, что я все время была в побоях, по 1945 год была в побоях. Там немцы очень любили. Почему — то я не знаю. Я была, все были одинаковые, а меня все полюбили и все. И все подкармливали.

Никто из нас не вечен. И ветеранов с каждым годом становится меньше и меньше. Помогите  нам  СОХРАНИТЬ  истории   жизни  и донести их детям.

Помочь можно здесь.

Я — Боченкова (Скворцова) Роза Михайловна .  Родилась  24 апреля 1932 года, в  городе Ленинграде  — Петродворце. С  1945 года  живу в Волхове.

Сначала я была в России, а с 1942 года попала в Германию, почти в 1943 году. Была в Псковской области, город Опочка,  дер. Голощапы. Сразу, рядом. Я была тут связана с партизанами.

А в Германии —  город Франкфурт.  И еще в Германии — в Гамбурге, и недалеко была река Одер.  В общем,  12 км освобождалось от Берлина.

Нас освобождали американцы, но сразу сказали, как  перейти лесок,   к своим.  И мы там умирали пачками.

Да только там не лагерь смерти, мы были как беженцы в Псковской области. Я там была. И в тюрьме мы были беженцы, и связаны были с партизанами, потому что я знала немецкий язык.

В России мы были только трое: мама, я и брат. Брату  было 12 лет, а мне было 9 лет.

Хочу вам сказать,  я ношу два имени: в Германии была Валентина, потому что имя Роза — еврейское имя. Сразу уничтожили бы. Скворцова Валентина Михайловна пишите, так что два имени у меня, и города два: один Петродворец, второй Ленинград. Я в Ленинграде родилась. Семимесячная  была,  маленькая. Мама моя работала до войны в Петродворце свинаркой , а папа —  военный врач во флоте.

У нас был деревянный дом, но там все по комнатам жили. Чтобы отдельно жить -не было такого.

Я нигде не училась. Я была семимесячная, и долго лечили меня, чтобы я была здоровая. Брат у меня учился в школе. Она была рядом, деревянная школа. Брат с 1928 года рождения.

А я была дома, с мамой и ребятишками.  Я была за няньку,  помогала маме. Папа у меня был военный. Бабушки были, но жили не с нами. Были далеко в Сибири.  Бабушка умерла —  мамина   мама -105 лет ей было, а  моя мама рано умерла, и брат в 39 лет  умер. Мама у меня была божественная очень, ее папа был в Рязани батюшкой.

Папа был партийный, а мама божественная. И она нас молча крестила, и все делала молча. И брату папа  дал имя Жан, а мне Роза. Я до 18 лет не знала,  что я — Роза.  Меня сейчас только Валентиной зовут, и кто в бараке жил, для тех  тоже Валя была.

А в паспорте —  Роза. А дома «Валентина» я. Даже сын говорит: «Мама,  как тебя  — Роза или Валентина? И папа тебя Валентина всегда звал!»

Я говорю: «Нет, рисуйте Роза!» Тогда не было денег, когда паспорт получала, чтобы поставить «Валентина».

Когда началась война, в 1941 году,  у моей  мамы было четверо детей.

Безымянный1
Роза Михайловна с мужем

Папа,  когда приезжал, хотел  нас отправить к себе. Он с Рязанской области. В эвакуацию. А мама сказала:  «Я с 4 -ми детьми не поеду никуда. Что будет, то и будет».

В 1941 году мы жили в Петродворце, и когда Ленинград окружили, мы попали. Немцы  были в Новом Петергофе, а мы жили в Старом.  А у мамы на руках четверо детей: брат,  я и две сестры- двойняшки.  А наши скомандовали: выкидывайте пеленку и сдавайтесь. И мы сдались, и перешли в Новый Петергоф,  чтобы нас не убили. Там сразу  нас  опустили вниз,  бомбежка же, везде стреляют, одни осколки. Нас мама держит,  двоих детей. У нее были привязаны эти дети, грудные они  были. Только родились. И в Красном Селе мы уже своих сестер похоронили.  Осколки попали в них,  и они умерли. Потом остались мама, только я и братик.

У нас, там,  где были деревянные дома, внизу  сразу дорога,  а рядом был аэродром. И я   помню, до войны еще, немцы приходили  к нам туда. И выспрашивали:  где что находится. Я сразу сообщала военным, и их забирали сразу же.

Когда начали бомбить,  тут же бегали. Выскакивали на крышу и смотрели, кто  летит. А когда бомбили, мы прятались   в одном доме,  в каменном доме. Там было бомбоубежище.

Там прятались, через дорогу было бомбоубежище. И там были раненые уже. Папа меня учил с 5 лет. Я даже могла перебинтовать любого. Хоть мне было 9 лет, я все умела уже.

Мы с трупами сами лежали. Что мы не  видели? Мы все видели. Убили одного,  а ты тут же лежишь. Тебя не убило, а только контузило. Башка —  ни фига не варит. Мы были дети, но как помогали! Как папа  говорил,  я с моряками везде была, и выступала с пяти лет. Папа был гармонистом и врачом. Он родился врачом! И маленько мне передал. А я передала своему сыночку, и он теперь тоже врач, лечит алкоголиков. Был массажистом, но работал со мной на заводе. Выучился,  сейчас ему 58 лет.

Мы делились всем — и хлебом ,  и даже потом дуранду нам приносили наши солдаты, чтобы не мы умерли  с голоду. И все время были голодными, и до сих пор. И сейчас тоже все время голодная. У меня половина желудка, хотели сделать операцию, но посмотрели в военной академии, не стали делать.

Я вам хочу сказать, пережили очень тяжелую жизнь, как говорят, мы были на передовой. То отступают, то опять. И тут же немцы нас забирали.

Меня избивали, когда  я попала в тюрьму. Еще в России. Кто то взорвал мост в Пскове. Эшелон немецкий шел, и сказали «Беженцы!!!». И нас с родителями посадили в тюрьму.   Родителей отправляли работать, а над нами издевались. А знаете, как издевались? Мы же были голодные,  есть хотим. Немцы выносят скамейку, чтобы нас избивать, накидают нам рыбы, не доеденной до конца, объедки.  Я  взяла эту рыбину, я успела ее проглотить.  Они сразу раздели до пояса, и били до тех пор,  пока у меня  на спине не появится кровь. И потом сами дети друг другу зализывали эту кровь, когда нас отшвырнут.  Сразу ребятишки подскакивают, и зализывают. Потом одеваемся и в камеру.  И в камере —  хорошо,  что я знала немецкий язык и азбуку Морзе. И я все выслушивала, и все потом передавала маме, когда она пойдет к военнопленным. И они нам передавали: «Крепитесь, мы уже пропали,  а вы крепитесь!»

Вот и крепились.  Я, когда в Пскове,  жила у одной бабушки, а дети ее были партизаны. А к ней всегда завозили главных. Я все послушаю, и брату передаю. Где самолеты, где вертолеты, где пушки, куда идут  немцы.

Да, я была разведчица. Ну, меня все время избивали. Да, у спина была вся в рубцах. Сколько я была  — две недели, так и били две недели. Потом нас погнали, погнали дальше,  еще были какие- то города.

А брат уже ушел  с партизанами. Его не было с нами в тюрьме. Только я и мама.  Его взяли в партизаны, что он был хороший парень- все знал. Мы в детстве с ним с трамплина прыгали. С сзади прицеплюсь и так прыгали. Я вообще спортсмен, и сейчас занимаюсь.

И брата взяли в партизаны. А в тюрьму мы попали, как раз,  когда стали выгонять уже. Везли нас эшелонами, но потом пешком шли.  Везде бомбят, и пули летят, и не знаешь куда. Так мама нас под себя подсунет, как говорят, «взад – вперед», а голова вниз.  Под мамой и сидели. Не  попал осколок ни один.

А еще в России, в деревне Голощапа, меня жгли. В амбар загнали детей и жгли. Как я перенесла это ужас? Тех, кто будет спасать, будут расстреливать.

Одна пошла, и ее   расстреляли. А еще брат мой, спас нас. Дети остались гореть, и я горела. И спасибо,   были не немцы, а наши — «эсесовцы» назывались. И брат посчитал их, и пришли наши партизаны, и всех их расстреляли. А один сарай был большой очень, а нас мало, а где горит —  мы в место, где не горит. Бегали, скрывались. Когда расстреляли эсесовцев,  место сарая,  где не сгорело, партизаны сломали, и нас вытащили. Некоторые от дыма уже   задохнулись, соломой- то заложили. Вот такое пережила.

Такое было детство. А мама была в другом  месте, потому что она работала. А мама специально меня оставила, потому что у бабушки была корова.  Я пасла корову, и пила молоко. Курицы были, яйца. Чтобы меня поддержало все. Я с братом ходила по деревням и по лесам,  и узнавали,  где стоят  самолеты, и все передавали партизанам. И потом  партизаны  его забрали, потому что он нужен был им. А я осталась с мамой.

У меня в Опочке,  когда мы  были  там, хотели отнять руки. У меня были отморожены руки,  там был  гной, на обеих руках. А я жила все у немцев, они меня все партизаном считали. Бабушка спала на печке,  а я под столом. И они всегда: «Ну как, партизанка?» То конфетку дадут, то кусочек хлеба кидали,  как собачке. И вот они повезли меня в Опочку. Дали наркоз и в этот момент была бомбежка. И в этот угол,  где мне должны были делать операцию, попала фугасная бомба. И   немца врача убило, а меня вынесло. А там все песок, меня засыпало. И по крови меня нашли, все лопнуло же.

И опять,  после как меня вытащили, нашли,  я пришла к этой бабушке. А там уже другие немцы. А я думаю: «Как быть- то?» А немец был один там, врач, и сказал, что я эту девочку вылечу. Так он меня лечил травой, лопухами. Замотает, потом в марганцовку сунет, и стала кожа появляться. А то одно мясо было, страшное такое было все. И меня бабушка кормила -то,  у меня руки-то.  Вот так меня немец вылечил. И после этого я попала опять. Нас гнали, в открытый товарняках  сажали. И везли по  направлению Германии. И попали мы в Польшу. И нам сказали, что  нужно пройти санобработку. Нас раздели, женщин и детей, до гола. И вы представляете,  мы пришли,  и говорим: «А где тазы?  Где что?» А пол был железный . И раз,  пол разошелся и включили, и убивали нас  током.

Еще хочу сказать, когда в Польшу приехали,  нас ухнули туда и что то по другому  пошло. Кто- то за нами следил все время, может Господь. И нас не убили, а закидали в самосвал и высыпали на покойников. Так у нас женщины такие были умные. Они встали друг на друга.

Нас скидывали около леса, и потом мы лопухами да листьям там прикрылись. Что женщины?  Голая у нее же грудь,  а мы-то ладно, дети. Разделились мы, и пошли к полякам. А там  дачные все места.  Надо зайти. А  что скажут?  Все в зелени пришли какие то люди. И мы попали в очень хорошую семью. Они нас помыли, покормили, напоили. И сказали: «Немедленно от нас уходите!». И пошли мы по лесу. А по лесу был облава,  и поймали и привезли в Польшу, где корабли стоят. И   12 кораблей шло в Германию . Мы попали на 12 — й корабль, нас детей, кидали, были которые уже болели. А мама, она вела службу там, в низу самом. А когда  бомбят наши корабли, то нас наверх размещали,   чтобы видели,  что дети    на корабле, чтобы не стреляли и не бомбили. Самолеты пролетали мимо нас,  только листовки кидали. А если возьмешь листовку, то все — сразу убьют.

Так вот листовки мы никто не брали.  Издалека прочитаешь, и все. Что крепитесь, мы все равно победим. А в Германии, мы приехали, нас заставляли немцы на них работать.  А мы тощие! Я скелет была. И нас, чтобы  уничтожать, послали в лагерь смерти. Маму отобрали и — работать. Еще брали кровь. Вся я в узлах.  Немец,  который был главный, по-немецки говорил хорошо. Но он, наверное, был тоже русский, он и говорит: «Я тебя буду спасать, будешь мне как дочка, я тебя не брошу!». И как вы думает, он приводил меня к своим,  а наши были там военные, и давали листовки. Я каждую минуту шла на смерть. Они мне в штанишки запихают листовки, а я приду к ним.  Он своих детей ставил на шухере. Я расклеиваю где надо.  Дети свистнут мне. И переодевали. Дети были все стриженные, как мальчики, не было волос на голове. И так интересно — оденут мне парик стриженный,  короткий который. Я иду и не пойму —  я, или не я. В воде посмотрю на себя. И они меня кормили, и они меня и спасали.

Еще на заводе нас работать заставляли. Столько нужно чушек положить! А я маленькая — мне не положить. Так немец скажет: «Иди туда, пройди!» И он сам наложит. Помогал мне. Чтобы норму выполняла. Если не выполнишь — то бьют тут же плетью. Я говорю,  что я все время была в побоях, по 1945 год была в побоях. Там немцы очень любили. Почему — то я не знаю. Я была, все были одинаковые,  а меня все полюбили и все. И все подкармливали.

Приведет меня: «Ты только ори, а сама ешь!». Я ору и ем. В общем, он меня спас. Как раз наступали американцы. Он нашел все же маму мою, и говорит: «Вот, тебя отдаю твою дочку , ты береги ее, я ее спасал, ты ее береги». Мама меня взяла, и  через лес перебежали и попали к нашим.

Мы только в сентябре попали в Ленинград, а у нас ничего нет, Петергоф был пепел. Но мама знала  —  в Ленинграде была родня наша. Она взяла, завербовалась  в Волхов, и здесь она была сторожем на стройке. Я лечилась, и меня каждый год отправляли в санаторий.

Да, еще, нам пришло, что папа  пропал без вести под Нарвой. Мне платили за него деньги, 300 рублей  или 280 рублей вроде получала. И мама,  когда получала карточки, ей давали табак. А тут у нас было много немцев.  Я знала хорошо немецкий. Меня взяли на торфоразработки, пробы снимать. И так я табак приносила немцам, и они мне давали за это хлеб. Чтобы прожить нам. И  как меня увидят,  все немцы бегут ко мне.  Вот так и жили.

Я забыла рассказать,  когда ребенком  была,  я здесь не училась. А училась там,  где  папа находился. В Рязани. Представляете — село большое, а дедушка меня вынянчил. Вот он все какой то водой  массажировал меня.  А жил он вместе с невесткой. И они мне помогали. Я жила на кухне, и год училась в школе. Морозы тоже там сильные.  Он меня вылечил и привез сюда, в Волхов. И вот когда я сюда приехала — все не узнали меня. У меня была такая спина!!! Так вот такие дела.

Мама была у меня очень хороший повар. Мы и на Украине были, чтобы все подлечить меня, и там тоже лечили. И когда сюда приехала,  все врачи за мной так были все внимательны.  Помогали, и работала я 30 лет крановщиком на заводе.

В 1962 наш цех открылся. Начальник хорошо относился. И он,  даже когда я была не больная , и говорил: «Просто сегодня побудешь дома!». Я была на подмене. Когда надо,  я даже в электролизном чушки разливала.  Когда нет крановщиков, то  попросят. Вот так и помогали. А я же тоже была крановщиком, на большом кране.  Так я знаете что — детей посажу в корзинку, привяжу их там. И я зато песни пела. Я даже на стрелу, которая большая, когда  троса то отлетят, так я сама полезу —  поставлю на место. Вот такая доля была. Ну, вот уже сижу сколько, когда была золотая свадьба, мы с мужем прожили 57 лет

Вы знаете, я, когда приходила в школу,  читала   стихи:

Мы все войны минувшей дети,

С тяжелой горькою судьбой.

А сколько тех на белом свете,

Кто так и не пришел домой.

Мы помним нары, помним плети,

И у печи предсмертный вой,

Мы лагерей фашистских дети

И долог был наш путь домой.

Гремя оковами во мраке

Шел в ногу полосатый строй

Мы шли голодные в бараки

Совсем не так, но шли домой

Мать, захлебнувшись горем, плачет

В руках ребенок неживой

А мы стоим на переплате

А в сердце бой…

Война убила наше детство

И ей самой пришел конец

Остались вентили в наследство.

Срывай же их. Иди домой.

Нельзя такому повториться,

Чтоб рядом  — дети и война

Нельзя фашизму возвратиться,

Ему заплачено сполна.

Мы надеемся, что Вам понравился рассказ. Помогите нам узнать больше и рассказать Вам. Это можно сделать здесь

 

 

 

 

 

Нас поддерживают

ЛООО СП «Центр женских инициатив»
Ленинградская область, г. Тосно, ул. Боярова, д. 16а
Телефон/факс: +7-813-61-3-23-05
Email: wic06@narod.ru

Добавить свою историю

Хотите стать частью проекта и поделиться семейными историями и воспоминаниями о войне и военных годах?

Прислать историю